Отправлено: 11.01.26 04:32. Заголовок: Детство Бастинды

Попалась мне книжка на английском языке о детстве Бастинды Элфи-порочное детство также в конце года должна выйти книга про Глинду то бишь Стеллу. Выкладываю отрывок, будет интерес продолжу выкладывать остальные главы. Имена изменю по Волкову то бишь Эльфаба Бастинда а Нессароза Гингема.

 Отправлено: 31.01.26 14:58. Заголовок: 37

Дважды Тина поднимается на холм, где в последний раз встречала Ски'иоти. Она называет их по именам, которые помнит, хотя, возможно, её произношение слабое.

«Лолло-лолло? Нери-нери!» Но она не кричит. Это уловка, попытка осторожно выманить беглецов из укрытия. Используя тихий, свистящий шепот. Если бы она раскрыла свои лёгкие, она могла бы привлечь внимание половины города внизу, можете не сомневаться. Но какой от этого толк Ски'иоти?
Так может быть, они всё ещё здесь, но не хотят снова показываться.
Они узнали у Тины всё, что хотели знать. У них нет перед ней никаких обязательств. Что она ищет? Дружбу? Что она может знать о дружбе? Она едва понимает это слово.
Оба раза она возвращается в город. Оба раза она опаздывает на работу, и Унгер резко отчитал ее. Ещё раз, и сделка отменяется.
«Ски’иоти найдут меня, когда им вздумается», — заключает она, переключая своё внимание на дела.
Тина учится обращаться с ножницами и иглой. Она учится шить. Она пачкает руки кровью. День за днём что-то новое, пока после нескольких дней подряд у неё не вырабатывается рутина. Возможно, слишком много обыденности. Она по-прежнему стремится вызвать Ски’иоти и узнать больше — больше чего-то. Что это? Она не знает.
Незнание того, чему ей нужно научиться, — часть волнения.
Но она, по крайней мере, осваивает пунктуальность. Каждый день она приходит первой. Она открывает дверь ключом, спрятанным под каким-то каменным идолом, своего рода дамой с рыбьим хвостом вместо ног. Она достаёт метлу и подметает веранду. Да, метла стала более покорной, как и предсказывал Унгер. Затем Тинда занимается полами в салоне и мастерской.
Для швейных работ Унгера, которыми он занимается, когда в салоне тихо, она раскладывает нити в цветовой последовательности, более или менее напоминающей радугу, хотя черный, серебряный, золотой и бронзовый цвета ее сбивают с толку. То же самое происходит и с розовым — он кажется не связанным с красным, что бы Унгер ей ни говорил. Белый всегда находится слева, поэтому ей не нужно о нем думать. Черный не кажется противоположностью белому, а скорее его родственником. Унгер разочарован в ней.
Накануне вечером Унгер вынес вперед ткани, которые, как он ожидает, понадобятся им на следующий день. По утрам Тинда поднимает эти рулоны уверенных в себе цветов на свое тонкое плечо один за другим и несет их из задней комнаты в переднюю. Она вставляет их в набор рококо-кронштейнов, встроенных в стену.
Некоторые люди опьяняются близостью к красоте — рулон плетеных красных роз, ниспадающий на это прозрачное, насыщенно-синее пике! — но такое волнение недоступно Тинде. Она слушает птиц на деревьях за широким овальным окном, все еще ожидая замены стекла. Прежде чем придет Унгер, Тинда поднимает прозрачную занавеску, чтобы тоже увидеть птиц. Она надеется, что они прилетят. В конце концов, она должна изображать их крылья.
Время от времени птицы ей угождают, но они пачкают мебель, порхая вокруг в поисках спасения, и Унгер злится на их помет.
Тинда достает ножницы, разметочное колесико и измерительные ленты. Она раскладывает их на латунном подносе в правильном порядке. Она достает неглубокую миску, наполненную кусочками белого мела, которым Унгер размечает длину на ткани. На приставном столике, который катится на маленьких железных колесиках, она раскладывает до пятнадцати шаблонов разного размера, используемых для выкройки крыльев. Сплетенные из тростника, они легко распускаются. По утрам она растапливает дно свечи, и пока оно еще теплое и податливое, капает пчелиный воск цвета слоновой кости вдоль краев крыльев, запечатывая их. Продлевая срок службы выкроек.
Ее движения заставляют ее чувствовать себя чопорной, но ей все равно. Унгер очень придирчив. Она выравнивает бумажные листки для вывесок, ставя сверху маленькую латунную обезьянку, чтобы их не сдуло ветром. Она готовит перо, ставит рядом флакон рубиновых чернил с рубиновой пробкой. Всё элегантно, словно для дворца, но это всего лишь магазин. Она не совсем понимает атмосферу бизнеса, но осознаёт, что тон каким-то образом важен.
Как только магазин открывается, она следует за Унгером по пятам, отвечая на его односложные требования. Когда приходят клиенты, она в основном молчит. В этой обстановке Тинда чувствует себя более заметной. Поэтому она учится концентрировать взгляд на своей работе, не из-за приличий, а потому что ей действительно не хочется общаться с теми, кто слишком занят, чтобы ее заметить.
Когда в магазине нет покупателей, Унгер приносит ей чай, следит за ее работой, критикует ее неаккуратное владение иглой и заставляет удалять неумелую работу, которую он связывает с ленью. Но она не может упрекнуть его в том, что он использует ее в своих интересах. Он респектабельный человек и сдерживает свое любопытство, не задавая ей любопытных вопросов, как это иногда делает Лей. (Лей немного выпивает по вечерам.)
Унгер тоже стрижет и шьет так же усердно, как и Тина, или даже усерднее, иногда сидя напротив нее за рабочим столом. Он немолод — старше ее отца, как она предполагает. У него не острый глаз, и работа, требующая точности, утомительна, но он продолжает ее выполнять. Он учит Тину необходимой элегантности плотного стежка. Он ворчит и вздыхает, вставая и неуклюже направляясь к входу в выставочный зал, когда приходит клиент. Его клиенты покупают или продают ткань, или заказывают крылья или фурнитуру, или, изредка, одежду — хотя это случается нечасто. Жители Оввелса не терпят красивых нарядов, которые только промокнут под дождем и испачкаются грязью и мусором.
Унгер очаровывает своих клиентов и демонстрирует мастерство продаж, которым Тина восхищается, но не совсем понимает, как это работает. Она не может сказать, что он льстив или неискренен, но и не кажется приятным в общении. Его внимание к клиенту меняется от предложения к предложению, от момента к моменту, поскольку человек колеблется, прежде чем выложить деньги и заключить сделку.
Однажды днем Тина слишком часто колола пальцы. Она сидит, облизывая два пальца, чтобы не пролить кровь на образец перед собой – кусок кремового шелка, испачканный сонными цветами фуксии. Унгер принес небольшой каменный флакончик мази. Это помогает запечатать рану, но пальцы нужно перевязать ватой, чтобы жир мази не повредил ткань. Тинда позволяет ему нанести мазь на кончики пальцев. Она внезапно чувствует сильное желание заплакать и не понимает почему. Его прикосновение такое… такое заботливое. Как только она может сделать это, не будучи невежливой, она резко отдергивает руку и говорит ему: «Где все парни в этом городе?»
Этот вопрос его совершенно не смущает. «Конечно, вдова Лей уже всё вам рассказала. Как только мальчикам исполняется семь лет, их отправляют на восточные болота, в два дня пути отсюда, собирать овощные жемчужины.
Они могут работать от десяти до пятнадцати лет, прежде чем у них разовьётся хроническая болезнь лёгких. Это основа нашей экономики, не только в Оввелсе, но и по всей этой части страны.
Рынок бездонный, но иногда кажется, что и болото тоже. Только мальчики могут опускаться так низко в воду. Их вес тела оптимален — меньшее сопротивление, потому что меньше объёма, — а их спортивная гибкость является естественным преимуществом. Так что, вы совершенно правы. В городе немало девушек и молодых женщин, которые после определённого возраста часто живут в пансионатах до замужества. Но девицам приходится ждать, пока мальчики не достигнут совершеннолетия и перестанут заниматься добычей овощных жемчужин. И эти девицы берут то, что могут получить, как можно быстрее находят следующего доступного мальчика. Хроническая болезнь лёгких иногда означает раннюю смерть, и молодые невесты хотят как можно больше семейной жизни. Вы, наверное, заметили, что вдова Лей — не единственная незамужняя женщина, ведущая домашнее хозяйство самостоятельно. Это встречается чаще, чем кажется.
«Вы избегаете сплетен».
«Я вообще избегаю сплетен, и вам тоже следует. Но если вы ищете здесь какого-нибудь юношу, с которым можно было бы пообщаться, боюсь, вы будете сильно разочарованы. Кажется, у нас не так много юношей».
«Я не собираюсь этого ждать. Смотрите, я слышу кого-то на ступеньках».
Унгер встает и выходит пообщаться. На ступеньках никого нет.
Он позволяет Тине вернуться к работе и дает разговору погрузиться в послеполуденную тишину. Однако, прежде чем закрыться, он достает из запертого ящика несколько овощных жемчужин и скатывает их в латунную подставку для благовоний. Они выглядят как горошины-альбиносы, одна размером с кончик большого пальца, другие с перламутровым розовым румянцем, или цвета слоновой кости, или едва заметным лимонно-зеленым оттенком. Все они нежные, бледные и отражающие свет.
Видимо, овощные жемчужины затвердевают с возрастом, но сразу после сбора урожая их можно проколоть иглой, что позволяет нанизывать на нить. Ювелирные изделия, украшения из ткани, кто знает что. Унгер использует их для отделки, когда клиенты приносят подходящие кошельки.
Тина берет несколько и, из вежливости, рассматривает их. Привлекательность красоты по большей части ускользает от нее. Он старательно прячет их, как только она заканчивает.
Между ними не происходит ни слова об этом.
Она начала задерживаться за ужином до наступления сумерек.
Дома вечером она жалуется на свою работу, на окровавленные большие пальцы. Няня воркует, а отец игнорирует ее, и Панцы тоже игнорирует ее, но Инга говорит: «Я бы тоже хотела там работать. Тина, ты возьмешь меня с собой? Я могла бы сделать что-нибудь полезное, наверняка?»

«Например, что? Кусать нитки в конце лоскутного одеяла?»
«Ты ужасна. Я могла бы сидеть, быть привлекательной и разговаривать с клиентами, пока они ждут, когда ты закончишь. Ты не можешь быть очень обаятельной со своим языком, и я сомневаюсь, что ты очень ловкая».
«Может быть, и нет, но я могу поднять любую нитку, которую уроню».
Тина зашла слишком далеко, от усталости и, возможно, от гордости. Инга бормочет:
«Чего бы я только не отдала, чтобы продеть нитку в иголку и разбить себе пальцы в кровь». Так что Тина больше не жалуется, по крайней мере, не перед сестрой.

 Отправлено: 31.01.26 14:58. Заголовок: 38

Подумайте об этом. Тина обязана заключить два контракта.
Первый — это обмен украденных платьев и нарядов её матери на расследование Унгером личности Черепашьего Сердца и местонахождения его выживших близких одиннадцать лет спустя. Если их вообще удастся найти, если они ещё живы. Унгер относится к работе серьёзно, или достаточно серьёзно. В некоторые дни он выходит на час, чтобы навести справки в каком-нибудь отеле или лобби.
«Такие усилия, направлять людей спрашивать других людей, а затем ожидание, ответы будут передаваться по цепочке в разговоре», - объясняет он. «С такими вещами нельзя торопиться. Следить за тем, что вы делаете; это должно было быть решительно прекращено, если все неправильно выстроено. Если ты продолжишь тратить ткань впустую, то станешь моей служанкой до следующей луны шакала».

Второй пункт контракта заключается в том, что Тина работает помощницей Унгера, чтобы оплатить замену разбитого окна, даже если разбитие произошло не по вине Тины. Она просто оказалась там, когда какая-то птица с камнем в клюве врезалась в окно. Или какой-то ребенок, играя в игру, случайно стал вандалом и убежал, прежде чем его заметили. Но Тина перестала указывать на это Унгеру. Она приняла условия. Дело не столько в том, что ей нравится работать на него — хотя нравится, — сколько в том, что ей нравится иметь занятие, не связанное с семьей.

Однажды утром, когда Унгер отлучился с доставкой для прикованного к постели клиента, молодой человек, который в первый день язвительно заметил о цвете лица Тины, возвращается, чтобы оплатить часть счета.
Он худощав, как и большинство болтунов, но в нем есть и какая-то хрупкость — что-то в том, как он почти бесшумно ставит ногу на пол. Теперь, когда она знакома с секретами бухгалтерского учета, Тина берет его монеты и купюры и дает ему расписку, а также записывает информацию о полученных наличных, но не знает, кому приписать платеж, и не может заставить себя спросить. Все это время она представляет, как его взгляд сверлит ее — она держит глаза опущенными — словно проверяя, зеленая ли у нее кожа головы под волосами, как и все остальное. «Есть ли у вас какие-нибудь вопросы, сэр?» — спрашивает она. Она повторяет то, что, как ей кажется, мог бы сказать Унгер в этот момент, хотя не может имитировать манеру своего босса, которая одновременно льстива и искренна. Она может быть только резкой.
«Мне просто интересно, откуда вы приехали и как долго вы здесь пробудете», — отвечает он неопределённым тоном, который она не может понять, но ей не очень нравится, какой бы уклон он ни принял.
«А вы знаете?» — отвечает она. «И мне интересно, надолго ли ты здесь останешься». «Мне нужно заняться другими делами». - В ее устах это прозвучало как рутинная работа. Непреднамеренная хитрость с ее стороны, но она рада этому. Она протягивает квитанцию, подходит и отвешивает полупоклон, опираясь на локти, жестом отпуская его.
Он невозмутим. «Вы точно не местная».
«И ты не бродишь по лагунам овощного жемчуга, хотя выглядишь достаточно молодо, чтобы быть мокрым до ушей. Интересно, почему тебя освободили от этой работы?»
«Ты удивляешься этому, — говорит он, слегка насмехаясь над ней. — Если ты родилась в клане вождя, тебе положены определенные льготы. Если ты продавщица, то никаких льгот не получишь».
Она поворачивается к нему спиной,
«…открыв бухгалтерскую книгу на другом столе и изучая страницы без всякой причины, кроме как для того, чтобы показать ему, что она с ним закончила.
Ей он не нравится, ни его поведение, ни даже внешность. Но он носит овощной жемчуг в одном ухе, и ей это нравится — уже только это. Она слишком… неспособна разобраться в алгебре эстетики, но она может и замечает ее… парадокс.
Он думает, что сможет переждать её, чтобы ещё больше поиграть с ней, но не смог, и в конце концов он тихонько уходит. Как только он спускается по ступенькам, она бросается на крыльцо и начинает яростно подметать. Утренний урожай опавших листьев осыпает его золотистым вихрем. Он делает вид, что не замечает, а она громко смеётся. Она не помнит, чтобы когда-либо смеялась над кем-либо, кроме члена семьи. Это чувство наполненности и одновременно злости. Оба эти ощущения приятны.
Когда Унгер возвращается, она хочет найти небрежный способ расспросить о клиенте, но Унгер приносит новости. Он говорит ей: «Мне немного повезло в доме моего утреннего клиента, чего уж там. Подожди, пока услышишь. Я узнал, что действительно был Черепашье Сердце, кто-то из дальних родственников семьи из гильдии стеклодувов. Поскольку мне нужно заменить это окно, я отправлю тебя туда, чтобы ты сделала заказ. После праздников, когда я смогу освободить тебя от работы в магазине, ты наконец-то сможешь навести справки. Так что мы убьем двух зайцев одним выстрелом».
«Один камень разбил твое окно. Давай больше не будем бросать. Хм, особенно, чтобы не убивать птиц».
«Это поговорка». Он смотрит на нее настороженно.
«Кто-то зашел оплатить счет, нервный молодой человек, я его уже видела. Старше меня, но не намного».
Она объясняет, что не знала его имени, поэтому не смогла записать его платеж на нужной странице в книге. Но она помнит, что это был заказ на полосатое бирюзовое платье морганди.
«Ах да, парийцы», — отвечает Унгер. «Они управляют городским советом, иногда даже слишком сильно себе на пользу. Но в основном они хорошие люди. Я забыл имя молодого. Ты влюблена?»
«Влюблена?» Она не понимает этого. Унгер пытается объяснить, и она краснеет каким-то другим оттенком зеленого. «У меня нет намерения влюбляться, хотя я бы подумала о том, чтобы стукнуть его», — огрызается она на него. «Он грубый и бесцеремонный».
«О, а ты, ты само воплощение хороших манер, послушная и изысканная. Не так ли? Я знаю. Я заметил это». Он смотрит на сделанную ею запись, а затем на бухгалтерскую книгу. «Ну, их счет теперь полностью оплачен, так что, если вы не останетесь здесь, когда в следующем году снова наступит фестиваль Се’ент, и людям нужно будет переделать свои интерьеры и освежить свои праздничные крылья, вы его почти не увидите. Не стоит об этом беспокоиться».
«Ему стоит беспокоиться, если он пересечет мой путь, когда я не на работе. Я не такая покладистая и, хм, декоративная, как выгляжу».
Унгер поднимает бровь, но останавливается, не комментируя дальше.
Он уходит в заднюю комнату. Тинда не беспокоится о том, о чем он может думать там. Погрязшая в девическом нарциссизме, она в значительной степени утратила способность к эмпатической взаимозаменяемости, которая тихо характеризует младшего ребенка. Она думает о парийском мальчике, то есть, до тех пор, пока не начинает перекусывать на веранде. Она отвлеклась на вид на водные сады и лагуну, и прежде чем она успела что-либо понять, ее начальник протиснулся сквозь дверные петли с любопытным выражением лица.
Он стряхивает точки риса с причесанных волос на подбородке. «Сейчас час отдыха, весь Оввелс сейчас отдыхает. Почему ты так вопишь? Где-то пожар? Ты пытаешься раздражать моих соседей?»
Она повысила голос до сопранового регистра, отбросив его на некоторое расстояние; она не продумала это до конца.
Унгер бормочет: «Ты воешь, чтобы привлечь этого молодого заносчивого типа? Парииси? Это он? Он прячется где-то поблизости, ища твоего одобрения и внимания?»
«Ты сумасшедший». Голос Тины слишком похож на голос Няни — это как-то пугает. Но Унгер ее раскусил. Она пыталась привлечь внимание — не какого-то расточительного богатого мальчишки, а Скииоти, которого она заметила на дальнем конце плавучих садов. Лолло-лолло и Нери-нери, ползая на четвереньках, устраивают себе пир. Она, по крайней мере, поняла, что если ее голос будет услышан, люди повернутся к его источнику и отвернутся от лагуны, так что она не подвергнет опасности карликовых медведей. Но медведи тоже могут услышать, поднять морды и вспомнить, что они приняли ее как… как это сказать? Не как друга, это безнадежное понятие. Как… как… как… такого же изгоя? Жителя окраины? Она здесь, она здесь, она… здесь: вот что пыталась напомнить им ее однотонная рождественская песня.
Она надеется, что они не убегут, прежде чем она сможет снова задать им вопросы. Она… выстраивает вопросы… каждую ночь ей приходит в голову новые. Если… действительно существует много говорящих животных, все ли они говорят на языке людей?

Существуют ли другие языки, помимо человеческого? А что, когда животные встречают не говорящих животных своего вида — или любого другого? Можно ли научить говорить животное, не умеющее говорить? Где проходит пунктирная линия между Душой и душой — и вообще, стоит ли об этом спрашивать?
Вероятно, она не формулирует эти мысли как рациональные фразы, скорее всего, её разум просто думает: Животные? Животные или животные? А?
Карликовые медведи, конечно, услышали её; они прекращают поиски пищи и поднимают головы. Но она не смеет помахать им. Любой, кто попытается взглянуть на неё, услышав её звонкий колокольный голос, обернётся, чтобы увидеть, кому она подаёт знак. Она не хочет привлекать к ним внимание.
Тишина после её сонаты имеет своё собственное присутствие, свой смысл.
Унгер всё ещё смотрит на неё, слегка приподняв бровь, ожидая.
Она не искусная лгунья, необычный недостаток и обуза для человека её возраста.
И вот она просто стоит там. Она не предлагает никаких объяснений своему милому таран-тара.
Но он всё ещё смотрит, всё ещё смотрит. Она нервничает.
«Ты просто не можешь сдержаться, не так ли, — наконец говорит он, — привлекая к себе внимание?»
«Я никто, я имею право быть громким никем, если это необходимо».
«Озма, помоги нам всем».
Когда он возвращается к своему рису и листьям базилика, она украдкой бросает взгляд на лагуну. Она безмятежна и пуста, ничто, кроме лёгкого ветерка, создающего рябь на поверхности воды. Эти хитрые Ски'иоти исчезли. Трюк, которому она хотела бы научиться.

 Отправлено: 31.01.26 19:27. Заголовок: 39

Когда Тина возвращается домой вечером, её ждут отец и няня. Няня выглядит настороженно. Фрекс кажется немного агрессивным или голодным.
«Мало того, что ты зелёная, как весенний огурец, — говорит её отец, — так ты еще дурачишься песнями? Я надеялся, что твоя мать не передаст никому из вас свои эксгибиционистские наклонности. О, Тина, сплетни!»
Она делает вид, что не понимает, что он имеет в виду, но, конечно же, понимает. «Это была не песня, — возражает она. — У меня першило в горле. Я просто... разогревала лёгкие».
«О, маленькая Фэй-Фэй точно умеет петь», — говорит няня, используя имя, которое Инга придумала для Тины, когда Инга ещё почти не говорила. «Разве она не пела колыбельные и ночные песни своей сестре и брату уже много лет?
Ты слишком углубился в свои книги, чтобы заметить это, брат Фрексиспар?» Ее использование его более официального имени почему-то задевает. Отец должен знать такое о своей старшей дочери. Он вздрагивает.
«На Лей чуть не налетели любопытные прохожие, когда она возвращалась с рынка», — говорит он дочери. «Тина! Привлекаешь к себе внимание. Как раз когда мы пытаемся здесь обосноваться и вписаться в эту компанию болтунов».
«Нет никакой надежды, что мы пройдем незамеченными». Она почти испепеляется на отца. «Ты — здоровенный мужчина-жевун с бородой, а мы все остальные странные в том или ином смысле. В любом случае, я думала, ты пытаешься привлечь внимание. Для собрания?» Это неубедительный аргумент, но она защищается. Он не ударит ее, он бы никогда этого не сделал. Но его голос звучит ровно и стратегически. «Ну, если ты хочешь быть трубадуром, покажи нам, на что ты способна».
Она ненавидит его. Чего он хочет от нее? Каким несчастным может быть родитель с такой энергией. «Давай, порадуй его той песенкой, которую ты поешь для своего брата, люби-его-до-смерти”, - говорит няня голосом, который означает: "Давай покончим с этим и пойдем дальше"».
В основном для того, чтобы защитить Ски’иоти — чтобы отвлечь взрослых от вопросов о том, почему она так громко поет на крышах, — Тина следует примеру Няни и начинает петь обычную детскую песенку.
«Маленький ягненочек, маленький ягненочек,
Желаемое на ужин,
Мы никогда не интересуемся вашим самочувствием,
Мы думаем только о том, как приготовить мясо».
Отец смотрит на нее. «Это старая песня, я её не сочиняла, это первое, что пришло мне в голову», — заявляет она.
«Помнишь гимн Безымянному Богу, который мы пели в Куайре?»
Она отвечает «нет», но когда он начинает петь, она немного подпевает. По крайней мере, он больше не кричит на неё.
Возлюбленный и озарённый,
Ты даёшь нам сладкое разрешение.
Внимать твоему призыву и делать всё, что в наших силах,
Посвятить свою жизнь миссии…
(Что-то там, она забывает последнюю строчку.)
Неважно, что она не может вспомнить эти утомительные слова. Её отец смотрит на неё так, будто она запомнила их дословно.
Лей заглядывает в открытую дверь. «Кто бы мог подумать, что у маленькой спаржи есть голос, как у тукана-сопрано». Лицемерие хозяйки дома вызывает отвращение, поскольку новости о выступлении Тины дошли сюда через собственные сплетни Лей.
Тем не менее, уважение хозяйки, по крайней мере, искреннее.
«Не надо, просто не надо», — говорит няня, поворачиваясь к Фрексу, — «после всего этого времени», и она грозит ему пальцем, что может привести к ее увольнению, и как она вообще найдет путь обратно в цивилизацию, но она не может сдержаться: «Не говори мне, что ты никогда не замечал, что твоя старшая дочь действительно умеет петь?»
«Она пела в Кхойре, я помню это», — немного слабо возражает Фрекс. «Просто пела она не очень хорошо. Скорее, это было любопытно, поскольку мало кто в Кхойре поет на духовных собраниях. И не для публики». Ее отец смотрит на нее насторожено, что-то обдумывая своими святыми глазами.

 Отправлено: 31.01.26 19:28. Заголовок: 40

За ужином из коричневого риса, поданного на подушке из зеленого риса, в сопровождении рисового вина, няня пытается отвлечь разговор от болтливого поведения Тинды. «Инга, — говорит она, зачерпывая рис ложкой, — ты так хорошо поработала над собой, становясь сильнее. Однажды ты будешь танцевать сама, на двух ногах, и тебе не нужно будет никого сопровождать по танцполу».
«Я никогда никого не найду, — говорит Инга. — Так что я буду танцевать одна или вообще не буду». Несколько зерен риса падают ей на подбородок. Няня вытирает их.
«Твое равновесие улучшается с каждым днем, — беззаботно продолжает няня. — Я никогда не понимала, как ты могла споткнуться и упасть в это рисовое поле. Конечно, тебе вообще не следовало там ходить, вы, непослушные создания».
«Тинда была прямо за мной, — говорит Инга с любопытством, уклончиво. «Ты, конечно, проявляла всю необходимую осторожность, Тина», — говорит Няня. Ее попытка удержать разговор от возвращения к гимнам была настолько очевидной. Но все же.
«Я сделала все, что могла», — говорит Тина.
«О, никто не говорит обратного. Ты же не стала бы ее топить, ты же ее сестра. Инга, ты же не бросаешь злых обвинений в адрес своей сестры!»
«Я была впереди», — говорит Инга. «Я не видела. Произошло оплошность, покачивание балок. Конечно, я ни в чем не обвиняю Тину». Тон ровный и без эмоций.
Фрекс поднимает взгляд от своей порции. Лей Лейлаани замерла, держа сервировочную ложку в воздухе. Тина не может говорить, ни защищаться, ни признаться, что сама не понимает, что произошло в тот ужасный момент в садах лагуны. Чем дольше молчание, тем тяжелее невысказанные обвинения.
Это Панцы не может этого вынести, маленький Панцы. «Это была не Тина», — говорит он. «Ты же знаешь, что это была не она, Инга».
«Конечно, как это могла быть Тина, она же моя сестра», — говорит Инга.
«Это были эти гномьи медведи. Они прибежали, чтобы обнюхать нас всех, и они раскачали балки. Это не вина Тины».
«Панцы, ты совсем свихнулся», — огрызается Тина.
«Нет», — спокойно говорит Панцы. «Я был там. Я видел их. Они взяли и бросили Ингу в ванну с водой. Как будто это была какая-то игра. Потом они увидели, что она может утонуть, испугались и попытались вытащить ее. Но в основном это я ее спас. Тина ничего не сделала».

«Я возьму ещё риса», — говорит няня. «Так вкусно, объедение».
«Спойте нам песенку», — говорит Лей, — «песню благодарности за то, что мы все здесь, и никто не утонул». Она обводит стол самодовольным взглядом.

 Отправлено: 01.02.26 15:37. Заголовок: 41

Оввелс богат открытыми пространствами. Но Лей говорит своим арендаторам, что городской совет запрещает использование любых общественных мест в личных финансовых целях, за исключением лицензированной торговли съедобными продуктами или изделиями ручной работы. А немногочисленные официальные муниципальные площадки предназначены только для военных учений — парадов и тому подобного.
Фрекс спорит с Лей, утверждая, что религиозное возбуждение, по сути, не является коммерческим предприятием, но вдова поднимает ладонь. Она испещрена узорами из хны, видит Тина, и узор на ладони Лей, как ни странно, представляет собой ладонь меньшего размера. Фактически она возводит двойную стену сопротивления аргументам.
«Не мне делать исключение», — говорит хозяйка. «Для этого вам придется поговорить с главой совета».
Как выясняется, этим человеком является отец или дядя мальчика из Парииси, который фыркал от особого очарования Тина. Нет уж, спасибо, — такова позиция Тинды по этому вопросу. — Давайте вернемся на болота и снова будем есть жуков.
Но приближается праздник, фестиваль под названием Се’ент. Местная альтернатива Лурлинемасу. Мальчики из Оввелса, с полей овощных жемчужин, шумно собираются на праздник. Город — он называет себя городом, так почему бы и нет — становится все более напряженным. Потребляется еще немного рисового ликера, да еще и днем. Это приятная перемена, прилив веселья.
Фрекс рассчитывает на Лей, что она доставит домой информацию. О, она с радостью согласится, даже если еще не совсем поняла стратегии Фрекса. Она упоминает, что, поскольку один из домиков, используемых для обучения девочек Оввелса, пустует на время праздника, местные жители иногда пробираются на его игровое поле, чтобы устроить импровизированный утренний фестиваль. Своего рода пикник в честь Пятидесятницы, за день до праздника. Фрекс придумывает план. В день большого праздника он говорит Тинде, что ей нельзя идти к портному на работу.
«Это последний день торговли в этом сезоне. Я ему нужна», — возражает она, но Фрекс не потерпит сопротивления.
Он использует тебя. Он обходился без тебя и до твоего появления, и он…
«…пользуется тобой. Надеюсь, не слишком сильно. Нет, ты пойдешь со мной. Мне нужна твоя помощь сегодня».
«Что сделать?»
«Всему свое время. Сначала тебе лучше найти что-нибудь менее ужасное, чтобы… надеть».
«Где мне это найти?» «Посмотри в сундуке со старыми вещами твоей матери». «Мы уже отдали Унгеру довольно много из них».
«... Если что-то осталось, достань и примерь. Только для слишком объемной груди, имей в виду — у нас нет подходящих размеров».
«Мне тринадцать». Тон Тины ни противоречит, ни подтверждает замечание отца.
Она и няня роются среди немногих оставшихся вещей, которые еще не были отданы Унгеру. Там есть тускло-красная юбка с перьевым узором, пришитым черным шнуром. Если подвернуть ее у пояса, она не слишком сильно волочится по земле. Хотя она образует неуклюжую веревку из ткани вокруг талии. Она прячет ее под бахромчатой шалью с розовыми розами, нарисованными на кирпично-розовой основе. «Я похожа на аттракцион на карнавале», — жалуется она няне, которая занята тем, что наряжает ее.
«Ты похожа на свою мать», — мрачно говорит няня сквозь сжатые в кулаки булавки.
«Я тоже хочу пойти, куда бы ты ни шла», — говорит Инга. «Есть ли что-нибудь для меня в этом сундуке?»
«Тебе ничего не подойдет, ты и так слишком красива, чтобы наряжаться», — говорит Няня».
«В любом случае, мне сообщили, что мы остаемся, Панци, ты и я. Они расскажут нам об этом, когда вернутся домой».
«Быстрее», — говорит Фрекс, — «давайте пойдем, пока Лей не вернулась с лавки распродаж и не настояла на том, чтобы быть нашей сопровождающей».
Не можем ли мы заехать к Унгеру, чтобы я хотя бы сказала ему, что меня сегодня вызвали?
Иначе он рассердится. Работа с заказами до последней минуты!»
«Я попросила няню принести извинения. Ты будешь продолжать в том же духе?»
«Они отправились в путь, идя по подвесным мостикам, натянутым от дерева к дереву. Головы высовываются, чтобы следить за ними. Тина — для них зрелище, — считает она, даже если не учитывать позорный цвет ее кожи. «Я чувствую себя ходячим стволом дерева», — жалуется она. «Эта колонна из сукна. Она такая жесткая, и неестественная. Как наша мать это выдерживала?»
«Она часто обходилась без нее», — коротко говорит Фрекс, а затем уточняет: «Я хочу сказать, что во время нашей миссионерской деятельности не было особой необходимости в формальной одежде».
У края студенческого общежития несколько музыкантов развлекаются, играя на причудливых струнных инструментах, похожих на арбалеты. Это дополняется перкуссией тамбуров, колокольчиков и блеянием тростника. Добрые люди из Оввелса прибывают с кувшинами и букетами, а также корзинами с едой для обеда.
В воздухе витает атмосфера сурового веселья. Небольшие круги танцоров начинают вращаться. Ничего не было срежиссировано, все импровизировано.
Фрекс осматривает место и говорит Тина, что они поднимутся по ступенькам на боковую веранду домика. За углом. Эта обзорная площадка не обращена непосредственно к главному месту сбора, а расположена под углом к нему. За настилом простирается поросший травой край, достаточно широкий, чтобы на нем могла собраться толпа. Фрекс затем говорит Тине: «Ты будешь петь, когда я тебе скажу».
«Ты с ума сошёл». Она в смятении улыбается ему. «Я не могу».
«Ты будешь делать, как тебе скажут. Наши ресурсы исчерпаны. Нам придётся обратиться за помощью к общественности, если мы не начнём исправлять ситуацию. Безымянный Бог ожидает от нас не меньше, чем самого лучшего. Начни с гимна, который мы пели в каноэ. «Прояви к нам нежность». Я знаю, ты его знаешь».
«Но это на языке озиш; эти люди говорят на языке куаати».
«Доверься мне и следуй моему примеру, иначе пожалеешь, девочка моя».
Когда за углом музыка на лугу на мгновение затихает, и в перерыве раздается шумный говор, Фрекс кивает ей. Тина делает, как ей говорят. «Громче», — говорит он. «Ты созываешь людей». Она вскидывает руку в сторону пустого спортивного поля перед верандой, словно бросая ему вызов: «Не замечай никого там».
«Громче».
Затем, когда гимн переходит ко второму припеву, который разворачивается на более высоком мелодическом уровне, ее голос каким-то образом звучит как флейта. Он обрел свою высоту; он вырывается из ее горла более естественно. Жесткое платье ее матери удерживает ее на месте и не дает ей убежать, даже когда несколько жителей Оввелса обходят угол домика, чтобы посмотреть, какое человеческое существо издает этот сладкий громогласный звук из своих собственных уст.
Когда она заканчивает, Фрекс произносит молитву божеству, не упоминая, какое именно божество он имеет в виду. Он быстро протягивает руку, чтобы Тина спела что-то другое. Первое, что приходит на ум, — это какой-то бессмысленный перечень животных, которые Няня перечисляла в детском шатре годами, Тине и Нессе, а позже и Панци.
Неважно, что текст песни совсем не религиозный. Слоги в воздухе витает приятная бессмыслица. Мелодия задорно неритмична. Приближается все больше людей. И тут Фрекс добивается своего. Он начинает наконец-то заявлять свои права на Оввелс, используя Тинду как духовную приманку, награду. То, что это произошло во время праздника Се’ент, считается не просто уместным, но почти пророческим.

 Отправлено: 01.02.26 15:38. Заголовок: 42

В течение недели Фрекс официально изложил свою миссию жителям Оввелса. Возможно, им льстит его внимание, а может, они просто вежливы. В любом случае, он достаточно умен, чтобы понять, чего они жаждут, и дать им это. Он называет себя послом перемен.
Он вслух подробно рассказывает им о проблемах. Неужели эти хитрые болтуны не видят, что мир сам себя дестабилизирует? Жители Оввелса не могут отрицать риск для своего образа жизни.
Угроза старым традициям, почитаемые предки в панике замолчали.
Во-первых, чудо корунда в кальците: Рубиновая опасность! Слишком много плантаций овощного жемчуга уничтожается добычей корунда, залегающего в земле под потоком.
Во-вторых, власть Изумрудного города над провинцией усиливается. И еще эта проклятая дорога. Это петля из жёлтого кирпича, построенная, чтобы задушить старые добрые обычаи, утверждает Фрекс. Пришедшие извне правители финансируют своё вторжение в Розовую страну, наводняя свои домашние рынки рубинами, добытыми за счёт старого образа жизни болтунов.
Нет, он не один из военных из правительства Волшебника; он каким-то образом находится в оппозиции, как и сами Болтуны. Он здесь, чтобы научить их новому подходу к борьбе с силами, угнетающими их из-за их болот. Его собственное божество скрывается за завесой невозможного имени — Безымянный Бог, — в то время как местные духи Болтунов, если их вообще называют духами, кажутся эфемерными. К сожалению, неэффективными. Предки, ушедшие до нас, все скрылись в тумане. Всплески и Сюрпризы, как их называют, эти родовые надзиратели; Оборотни по имени и определению. Такие же ненадежные мертвецы, какими были при жизни. Где они сейчас, когда они нам нужны?
Короче говоря, Оввелс — это сообщество, готовое к обращению. Потребность верить во что-то более непоколебимое стала насущной.
Брат Фрексиспар не похож на Болтунов. В этом и заключается его привлекательность, — бормочет Лей, когда ее сородичи преодолевают свою природную учтивость и сдержанность и наконец-то взглянут на него. Он высокий и бледный в отличие от их румяных, более загорелых лиц. В то время как они носят плетеные шляпы с неглубокими козырьками и широкими полями, Фрекс ходит без головного убора или носит массивную шапку, украшенную кисточкой, что-то вроде колокольчика. И еще борода, которая кажется пророческим атрибутом для почти безбородых Болтунов. Его усы выросли длинными и пухлыми по сравнению с ухоженными усами инженеров-строителей Изумрудного города. Возможно, их некоторая неопрятность только усиливает их эффектность, хотя, говоря это, Лей вызывает у своего арендатора грозную хмурость. Он уходит, намыливаясь и нанося пену.
Владение Фрексом языком Куаати улучшилось за годы, прошедшие с тех пор, как он покинул Голубую страну вместе со своей женой и старшим ребенком. Он также научился лучше взаимодействовать со своими прихожанами. Его риторика то льстива, то лирична, и, безусловно, менее обвинительная, чем была когда-то. Несмотря на свои опасения, болтуны Оввелса настроены благодушно. Они реагируют на одобрение более уверенно, чем на осуждение.
И, конечно же, Тина. Она никогда по-настоящему не осознает, насколько важна она для успеха своего отца, но нет сомнений — она его инструмент. Ее голос принадлежит ему. Когда однажды утром ей удается спеть гимн на тщательно переведенном языке Куаати, прихожане раздражаются. Присутствующие предпочитают, чтобы голос Тины был голосом мистической связи с неизвестным, поэтому, когда она использует их собственный знакомый язык, магия обесценивается. Она быстро возвращается на язык Озиш — по резкому приказу Фрекса.

 Отправлено: 01.02.26 15:38. Заголовок: 43

На четвёртый день отец говорит ей, что ей придётся зайти в магазин Унгера и сообщить ему, что она больше не может там работать. Она нужна в месте проведения собраний, которое руководство женской ложи разрешило Фрексу продолжать использовать — это немного повышает престиж их заведения среди конкурентов. Небольшой шарм. Тина не в восторге от того, что её сковывают молитвы, но что ей остаётся делать? Троппам нужно есть, и, в конце концов, им нужно будет выплатить Лею часть задолженности по арендной плате, так как у них уже есть задолженность.
Поздним вечером она направляется в магазин Унгера, поднимается по лестнице в этой нелепой тяжёлой юбке. Она смотрит, видны ли гномьи медведи, но ей сказали, что они редко приближаются к плавучим садам, кроме как в полдень. Она расправляет плечи и просовывает голову сквозь сетку пуговиц, натянутых для защиты от мух в дверном проёме. «Я знаю, что ты здесь, иначе дверь была бы закрыта».
Унгер выходит из задней комнаты. «Какое чудовище», — говорит он, по поводу ее наряда. «Так что после своего несанкционированного отпуска ты возвращаешься, ползком. Или, может, мне сказать «шуршишь»?
«Мой отец говорит, что я должна это прекратить. Мы уже должны были расплатиться, сдали три или четыре платья матери и все мое время, потраченное на измерения, и, э-э, раскрой, подметание и изготовление всех этих крыльев».
Унгер кивает. «Я знал, что ты слишком хороша, чтобы долго продержаться. Я мог бы еще многому тебя научить. Полагаю, да, платья с их оригинальными выкройками — мы получили много праздничных крыльев из них. Весьма модно. Убили конкуренцию. Так что, спасибо, тебе. Я согласен: что касается стоимости моих исследований для этого Черепашьего Сердца, ты расплатилась, ты ничего не должна. Пусть это принесет тебе большую пользу».
«Так где его люди? Вы собираетесь мне сказать?»
«Позвольте мне закончить. Что касается покрытия расходов на замену разбитого стекла, ваши часы, проведенные здесь, могут этого как раз покрыть. Я еще не подсчитал.
Даже если…» — он поднимает руку, — «даже если вы настаиваете, что я не могу доказать, что кто-то из вашей компании это сделал. Я не могу доказать, что они это сделали, а вы не можете доказать, что они этого не сделали.
Мы в расчете, или почти в расчете, чтобы это не имело значения. Так что считайте любой остаток, который все еще должен я, будет подарком от меня вам. Но, моя девочка, какой жалкой ты выглядишь… в этой неряшливой одежде. Обернись. Ужасно. Посмотри на этот валик… на твоей талии. Неэлегантный. Досадный. Он тебе ничем не помогает. Он… тебе совсем не к лицу».

«…Лучше бы оно не шло мне. Это платье для… э-э, для сирены, наверное». Тина…морщится; Что она может сделать?
«Сними это. В благодарность за то, что вы возродили мой интерес к вашему творчеству в последние несколько недель, я подготовлю для вас обновленную версию. Вы пользовались большой популярностью, знаете ли. Все хотели прийти и посмотреть на вас поближе, еще до того, как вы решили выставлять себя напоказ как — как бы вы это назвали? — призывательницу? Святую? Священную дразнилку?»
«Пожалуйста!» — говорит она, понимая, что может обидеться за своего отца, хотя ей почти всё равно, что Унгер думает о ней.
«Сними это, — сказал он. — Я разрежу эту тяжёлую ковровую ткань на полоски и сделаю из них юбку из гораздо более лёгкого муслина. Она будет вдвое легче, или даже меньше, и сшита по твоим бёдрам, а не по бёдрам твоей бедной матери. Сними это, — я настаиваю; отдай мне. Это займёт немного времени. Если я не смогу закончить её сегодня днём, ты можешь забрать её завтра».
«Но я же не прилично одета!»
«О, боже мой, я думал, у тебя будет больше здравого смысла. Ты всегда казалась более свободным существом, чем твой честный отец. Но ничего страшного, наверное, люди всё равно будут сплетничать. Подожди». Он исчезает, возвращаясь с простой рубашкой из отбеленного белого льна, лёгкой, как марля, достаточно плотной, чтобы быть скромной. «Вы их видели. Я храню их для клиентов, которым требуется срочный ремонт церемониальных одежд, на которые они не смотрели со дня последних похорон.
Переоденьтесь за ширмой и отдайте мне эти доспехи, которые вы называете религиозной одеждой».
Она делает, как ей велено, босыми зелеными ногами выходит, чтобы положить тяжелое плиссированное платье своей матери в руки Унгера. Он принимает его, как отец принимает тело своего сына, павшего в битве. Но когда его взгляд падает на Тину, он краснеет. «О, ты», — просто говорит он. «Белый тебе очень идет. Полагаю, у тебя никогда не было причин это обнаружить».
Она показывает ему язык. «Я не заинтересована в том, чтобы быть привлекательной».
«- Ты очень ясно об этом говоришь. И все же, иногда ты ничего не можешь с собой поделать. Боже мой, Тинда, что же нам с тобой делать»? Это всё, что они успели сказать на эту тему. Он возвращается в заднюю комнату, и она слышит звук ножниц, разрезающих платье её матери. «Пока ты здесь, пожалуйста, привяжи оставшиеся крылатые создания на веревке над перилами крыльца», — кричит он. «Сезон закончился, но мы ещё можем продать какой-нибудь товар со значительной скидкой. В следующем году потребуются новые модели. Мода непостоянна. Что доказывает это душераздирающее платье из Голубой страны. О чём они вообще думали? Твоя мать случайно не сумасшедшая?»
Она нанизывает полтора десятка пар птичьих крыльев, и ей осталось ещё десять, прежде чем она успевает посмотреть вниз. Парисийский мальчик стоит у подножия ступенек, ведущих в магазин, с отеческой ухмылкой на лице и сигаретой в пальцах. «Унгер занят», — говорит Тина. «У него срочная работа. Тебе лучше уйти». «О, у меня нет к нему никаких дел», - говорит парень. - Я проходил мимо и заметил твой силуэт, и теперь мне интересно, не собираешься ли ты воспеть славу “оверстока" Унгера. Тебя называют "Жаворонок Оввелса". Но я думаю, Стервятник из Оввелса подошел бы больше, но стервятники не поют».
Тина выглядит прилично, но её мантия лёгкая и развевается вокруг неё белыми складками, а её зелёные руки, голени и ступни заставляли её чувствовать себя обнажённой на всеобщее обозрение, по сравнению с её обычным плащом из убогой ткани с капюшоном, необходимым на случай внезапного ливня. «Иди задушись жемчужным ожерельем», — огрызается она. Мальчик смеется, достает из наплечного мешочка горсть чего-то и начинает бросать в ее сторону мелкие предметы по одному. Ей приходится уворачиваться, уклоняться. Жемчужины из овощей, эти драгоценные вещи, а он тратит их, чтобы заставить ее метаться! «Тем хуже для него», — думает она, — «я не собираюсь бросать их обратно. Он может подойти сюда и взять их, если захочет. В противном случае, я оставлю их себе».
Но она догадывается, что он просто поддразнивает её; ему нравится, как она двигается в своей свободной белой блузке, изящно и игриво, с развевающимися тёмными волосами. Она не уверена, что чувствует по этому поводу. «Прекрати, или я позову Унгеру Би’иксу», — говорит она.
«Я рад, что ты здесь, потому что мне не разрешено идти на это собрание, организованное твоим отцом. Можешь хотя бы спеть для меня? Все говорят, что ты странно притягательная».
«Я просто странная. Это мой отец притягателен». Она почти закончила, работая наспех и небрежно. «Что бы тебе здесь ни понадобилось? У меня есть дела, которые нужно уладить».
«Просто спускайся, и я шепну тебе то, что мне нужно».
Она делает вид, что собирает жемчуг. Она бросает ровно один кусок ткани и бьет его по голове, чтобы показать, что умеет, а затем несет остальные обратно в мастерскую. Она кладет их на раскройный стол. «Вот», — говорит она Унгеру. «Этого должно хватить на оставшуюся сумму, которую мы еще должны вам за окно. Я не хочу принимать от вас никаких подарков, спасибо вам в любом случае».
Он проницательно смотрит на нее. «Откуда вы это взяли, если можно спросить?»
«Это своего рода пожертвование», — отвечает она ему. «Я не ношу украшения. И я не ношу красивые белые платья. Я пойду, подожду за ширмой, пока вы не закончите».
«Я могу не закончить к закату, если придут другие клиенты и помешают работе».
«Дела идут вяло, вы сказали. И я закрою дверь. Если кто-то постучит, я могу объявить, что вы помолвлены».
«Это не пойдет на пользу моей репутации, дверь закрыта, по эту сторону стоит молодая девушка, а я «помолвлен».
«Тогда тебе лучше действовать быстро».
И он так и делает. По профессии он торговец, а не изготовитель, но его навыки, тем не менее, проверены десятилетиями оказания экстренной помощи. Создаваемое им изделие простое. Темно-серо-черный муслин с высоким воротником и рукавами-«бараньими рогами», собранными ниже локтя; платье свободно ниспадает от плеча до икры. Без складок лишней ткани вокруг талии Тинды, линия простота не привлекает внимания к ее зарождающимся женским достоинствам или их отсутствию. От бедер вниз – лишь небольшой расклешенный силуэт, который создается пятью или шестью сегментами рыжеватого платья ее матери, вшитыми, как вытачки, от подола до бедра. Никаких складок, никаких драпировок. Впервые Тина осознает, что, хотя платья ее матери имели какое-то значение — они означали цветы, птиц и узоры из листьев, они были каталогом чего-то большего, чем просто ткань для юбки, — вкус Болтунов не склонен к репрезентации. Эти отрезанные части платья ее матери теперь почти неразборчивы. Только цвет и форма, а не цветы. «Мне так больше нравится», — говорит она, прижимаясь лицом к платью.
«Оно не такое привлекательное, как простое белое…»
«Меня оно вполне устроит», — твердо говорит она. «Итак, мы теперь закончили? Это прощание?»
«Не совсем», — отвечает он. «Вам с отцом еще нужно договориться о замене стекла. Я оплачу это, теперь, когда вы погасили семейный долг, но вам придется сделать заказ. Четвероногие искусно выдувают стекло, хотя для изделия такого размера нужен настоящий мастер. Я возьму кусок ткани, чтобы разметить размеры, и скажу вам, где найти мастера. Я почти уверен, что он расскажет вам все, что знает о "Черепашьем сердце". Оба контракта были выполнены за один день. Как только вы это сделаете, наше деловое соглашение будет расторгнуто».
«Ты не пойдешь со мной?»
«Было бы неприлично. Тебе нужен отец или другой сопровождающий — возможно, та няня. А, Тина?»
Он почти никогда раньше не называл ее по имени. «Да, Унгер?» ответила она.
«Я не знаю, куда дальше пойдет твоя жизнь. Может быть, ты проживешь ее здесь, в Оввелсе. Но я надеюсь, что нет».
«Спасибо, и вам того же». Она улыбается ему. «Почему же нет?»
Оввелс ничего не может тебе предложить. Ты сообразительный ребенок. Тебе следует укрепить свои навыки чтения. Твой ум любознателен, а внимание острое. Тебе нужно то, чего тебе еще не дали. Это называется образованием».
«Ха», — говорит она на это, — «чертовски маловероятно».
«Я серьезно», — говорит он ей. «Ты словно овощная жемчужина. Добытая в грязи, ожидающая блеска и полировки. Послушай, в стране Оз есть места, которые могли бы дать тебе нечто большее, чем твой отец или я. Но чтобы быть готовой, тебе нужно больше математики, больше науки. Некоторые дети учатся в подготовительных школах, но я думаю, что ты… ты можешь быстро всему научиться».
«Быстро».
«То есть, по ходу дела. Я не хочу вселять в тебя ложные надежды. Но у тебя хорошее происхождение, если это вообще имеет значение. Ты умная девочка. Не растрачивай это впустую».
«Когда я подрасту, я хочу жить с гномами-медведями», —
говорит она.

«А не с нашими местными разбойниками? Никаких шансов. Их прогнали несколько дней назад».
Тина напрягается. «Я их найду».
«…— Или, может быть, существа, которых я слышала, говорили, что ты пела в толпе, и они тоже хотели услышать что-нибудь. И подошли слишком близко. Не принимай меня всерьез, Тина, я не знаю, о чем говорю. Но я точно знаю, что они удалены из окрестностей, надежно и навсегда. Там, где они ушли, никто из Оввелса не сможет им угрожать».
Она боится, что он, возможно, точно знает, о чем говорит. Нери-
нери. Лолло-лолло.
«Подготовь шаблон для оконного стекла», — четко говорит она. «Можешь попросить, кто-нибудь доставить его в дом Лея с инструкциями, как мы можем найти твоего коллегу-стеклодува? Я сделаю это для тебя, и не больше».
«Ну, не забывай. Клан стеклодува, возможно, сможет определить происхождение твоего Сердца Черепахи. Челоона, так кажется его имя, верно?
Твой отец упоминал, что странствующий пророк был стеклодувом. Я не бездействовал, знаешь ли. Я выполнил свою часть сделки. Это может быть та самая зацепка, которую ты ищешь».
Да, под последними платьями её матери в том сундуке лежит то овальное зеркало, которое, по словам няни, было изготовлено Черепашьим Сердцем и подарено Мелене в качестве подарка.
В своём укороченном халате Тинда почти швыряет белое платье в Унгера. «Я попрощаюсь. Возможно, наши пути пересекутся в лесу или на территории. Но я не хочу жить в Оввелсе, если местные жители готовы издеваться над этими карликовыми медведями. Я хочу найти место получше».

«Удачи тебе в поисках такого места», — говорит он, обиженный её резкостью. «Дай мне знать, если тебе удастся его найти. Или, может быть, тебе придётся создать собственное убежище для защиты преследуемых. Тина, ты выглядишь каменной. Помни, что я сказал. Образование, мисс Эльфаба Тропп. Получи образование и используй то, что есть в твоём живом духе».
«Ты мне никогда не нравился», — говорит она.
«Чувство было взаимным. С того момента, как я тебя увидел».
Их руки обнимают друг друга, её зелёная щека прижата к его лопатке, его дыхание — к её волосам.

 Отправлено: 01.02.26 15:39. Заголовок: Многоточие.

Пришивание тканевых крыльев к потрепанным старым куклам, неясно или гуманоидным высушенным кукурузным початкам, — это ежегодный жест почтения к предкам.
Никто из Троппов, включая Тину, которая сделала так много таких кукол, никогда не придерживается этой практики. И даже некоторые Болтуны забыли, откуда берется эта традиция, хотя и придерживаются обычая.
Суть в том, что наши предки, которые привели нас сюда и оставили нас здесь, могут оставаться с нами при нашей жизни только в том случае, если мы возродим их способность путешествовать с нами. В противном случае они отстанут. Они могут даже не узнать нас, своих потомков. Мы регулярно снабжаем их новыми крыльями, чтобы они могли не отставать от нас, когда мы летим вперед. Периодическая смена стилей символизирует наш собственный рост. Нам нужно их благословение; им нужно наше периодическое внимание.

Или их влияние угасает, как плесень.
Это наша работа, вплоть до того момента, пока не закончится наше собственное время, и кто-то не отправит нас в память. Возрождая поблекшее осознание нашего существования, наделяя его новой значимостью.
Игрушечные крылья — всего лишь игрушки, но предки реальны и ускользают от времени.

 Отправлено: 05.02.26 06:11. Заголовок: 44

Часть четвертая.
Птенцы.

44

Фрекс с сомнением относится к наряду Тины. Он настолько менее громоздкий, что почти провоцирует, Тина резко развернуться. «Что в этом плохого? Черт возьми, это почти первая вещь, которая ей подходит», — огрызается няня. «Почти игривая».
«Вот что мне в этом не нравится». Фрекс поворачивается к дочери. «Я вижу, что ты отправлена на службу в миссию как раз вовремя. Я всегда сомневался в этом портном».
«О, правда, отец? Правда? И все же ты позволил мне работать на него, чтобы прокормить семью». О, какая она холодная, новое достижение!
Обезболивающе язвительная.
«Не будь язвительной. Я поспрашивал, проверил Унгера, чтобы убедиться, что ты будешь в безопасности. И ты была в безопасности, не так ли?»

Ей не хотелось его винить, но лгать она не могла. Она кивнула.
«Хорошо. Хотя теперь, когда я увидел, как он немного тебя нарядил, я задаюсь вопросом, были ли мои прежние опасения оправданы. Тем не менее, пока не было причинено никакого вреда. Немного времени, чтобы выбраться из этого логова гламура, но это неважно. Мы продолжим двигаться дальше, совершенствуясь через преданность. Как и все здравомыслящие люди».
В этом обновленном наряде, выполняя обязанности хозяйки миссии и регента, Тинда все меньше слушается отца. Даже когда она выполняет его указания. Он не уверен в платье — поэтому ей оно нравится. Она тренируется кружиться на подушечке одной ноги, чтобы придать ему изящества и воздушности.
«Это наряд человека, у которого есть энергия», — пробормотала няня, с оттенком одобрения, зависти и скептицизма.
Однажды Лей возвращается со своего ежедневного обхода с пакетом грубо нарезанной ткани под мышкой. Ее ей передал Унгер для доставки Фрексу. Она подозревает, что Фрекс заказал ее для облачения, надеясь торжественно надеть Тину чем-то менее показным. «Я могу вырезать выкройку и сшить более подходящую рубашку, так поступают матери», — обещает Лей. Но, осмотрев ткань, Тина объясняет, почему Унгер отправил ее домой. «Нам еще нужно заказать стекло, которое таинственным образом разбилось в тот день, когда я обратилась к Унгеру. Это было частью условий моего трудоустройства. Это невыполненная часть работы».
Когда Фрекс возвращается домой, он настаивает, что Тина больше не нужно иметь ничего общего с Унгером и его операциями. «Мы обещали», — настаивает Тина. Она напоминает отцу, что это может быть способом, наконец, найти семью Черепашьего Сердца. Он тоже был стеклодувом. «Это простой обмен. Посмотрим, чему мы сможем научиться. И мы дали слово, отец. Даже если никто еще не взял на себя ответственность за разбитое окно».

«Стекло может разбиться под собственным весом», — настаивает ее отец.
«Так же, как и сердца», — добавляет Лей. Она так отклонилась от темы, что никто не реагирует на ее комментарий.
Лей читает вслух инструкции Унгера о том, как найти литейную мастерскую стеклодува. Место называется Самани, в нескольких минутах ходьбы на север, за ленивыми холмами, где Тинда встретилась с гномами-медведями. «Хорошо», — говорит Тинда. «Я пойду и вернусь через день». Может быть, Тинда еще увидит Ски'иоти, узнает, что с ними случилось. Может быть, с ними все в порядке… может быть, нет…
«Я запрещаю тебе даже думать об этом. Я пойду». Но ее отцу нужно решить проблему, возникшую у старейшин города по поводу его собрания в общественном месте. Фрексу нужно отстоять свою позицию и получить разрешение. Это может занять несколько дней встречи с различными комитетами и должностными лицами.
Тем не менее, он не позволит Тине уйти в Самани одной. Исключено. Няня не может сопровождать. Она боится оставить Панцы бегать без присмотра в Оввелсе. Капризный ребенок стал совсем неуправляемым и наслаждался этим.
Не говоря уже о Инге — никто не упоминает Ингу.
Тина хочет только одного. Сразу же. Она не уверена, почему. Поиски Черепашьего Сердца — это наименьшая из проблем; это навязчивая идея ее отца. У нее чешутся руки. Мир Оввелса стал тесным. Провинциальным. Она может терпеть миссионерское пение, но чувствует себя обманщицей; настоящая преданность ускользает. Она скучает по магазину Унгера, но пути назад нет. И она все еще надеется узнать, что случилось с Нери-нери и Лолло-лолло. Если сможет.
Поэтому Тинда разрабатывает стратегию. Она не дает отцу покоя. Она заявляет о головной боли. Она слаба от головокружения, не может петь на публике — может быть, если она сменит обстановку? Немного погулять на свежем воздухе? Они могли бы придумать план?
«Головная боль?» Няня гладит ее по подбородку. «Как быстро летит время. Я приготовлю одежду».
Поскольку Фрекс даже не думает позволить другому мужчине сопроводить Тинду по городу, дело остается в тупике, пока, как ни странно, их домовладелица не вмешивается. Лей Лейлаани, отзывчивая женщина. «Я знаю Самани, — говорит она, — у меня когда-то там жила кузина. Я провожу Тинду, чтобы она завершила дело. С удовольствием».
— «Почему бы Унгеру просто не пойти и не заказать себе стекло?» — ворчит Фрекс.
«Там живёт одна из его жён, и их дети», — отвечает Лей, пожимая плечами. «Семья. С ними жить невозможно, и без них тоже. Но можно попробовать. Я пытаюсь уже некоторое время. Я предпочитаю жить с семьёй». Няня закатывает глаза.
«Кроме того», — говорит Тина, — «Унгер не имеет никакого отношения к людям Черепашьего Сердца. Это наш проект, а не его».
Итак, хозяйка и Тина отправились на следующее утро с выкройкой ткани.
Инга, расстроенная тем, что её оставили, начинает визжать. Тине требуется мгновение, чтобы… понять, что Инга насмехается над пением сестры. Голос может быть таким оружием.
«Боже мой», — говорит Лей Лейлаани, — «с чем приходится мириться вдове с небольшим достатком…» «Ваша сестра всегда была капризной?»
«Она бы предпочла сама заниматься продвижением культа Безымянного Бога», — отвечает Тина. «И насколько я понимаю, она будет этим заниматься».
«Я не готова слушать, как она пытается это сделать. Она не привлечет новообращенных, а оттолкнет их».
Довольно быстро они вырвались из чуда Оввелса, этого лесистого человеческого улья. Мир свежего бриза, кедровых деревьев и более высоких, сухих земель кажется совершенно другой страной. Редко оставаясь наедине с Лей, Тинда готовилась к этому. Она хочет выведать правду о возможном участии своей хозяйки в распространении слухов против Ски'иоти. Но она не может рисковать настроить Лей против себя на этом раннем этапе путешествия. Возможно, Тина найдет доказательства того, что Лолло-лолло и Нери-нери все еще где-то поблизости. Если так, она сможет перестать беспокоиться о том, что их прогнали. Отбросить подозрения в отношении Лей.
Она старается сохранять непредвзятость. Лей не кажется злонамеренной, просто… просто недовольной. Тине нужно действовать осторожно. Хотя Тина и хочет спросить Лей, была ли она когда-нибудь в общении с говорящими животными, она не может придумать, как сформулировать вопрос, не показавшись любопытной или двусмысленной. Лей, может быть, и злобная сплетница, но она скромная и гордая женщина. Кроме того, ее шаг, поднимающийся в гору, не отражает ее признания в женской слабости. Она — крепкая старая курица.
Когда они достигают вершины холма, и Тина оглядывается в поисках карликовых медведей — остатков пищи или экскрементов, примятого подлеска, который мог бы указывать на нору, — Лей, воспользовавшись моментом, врывается в тишину. Прямо она спрашивает Тину о ее матери. «Ты ее помнишь?»
«Конечно, помню», — резко отвечает Тина, заставляя Лей остановиться на мгновение или два, давая Тине возможность собраться с мыслями.
Они бредут среди благородных кедров. Карликовых медведей не видно, и вообще никаких существ крупнее толстой белки. Только насекомые, птицы и скрытые твари, снующие влево и вправо в заросли.
Ничто не отвлекает Тину от воспоминаний. Они начинают спускаться по другой стороне обрыва, оставляя Оввелс вне поля зрения и слуха.
Прошло пять лет с тех пор, как умерла ее мать. Более трети жизни Тины.
Мать в ее сознании призрачна, лишь изредка произнося гласные звуки, словно из другой палатки в темноте. Ее невозможно представить. Нормально ли это – забыть, как выглядела твоя мать?
Но должна ли Тина винить себя за эту пустоту? У Мелены было мало времени на старшую дочь. Ей приходилось заботиться о Гингеме, потому что потребность была настолько острой, а ситуация настолько отчаянной. Почему Тина должна чувствовать себя неловко из-за чего-либо? Она была совсем маленькой, когда родилась Инга. Это не было делом рук Тины. Но теперь она задается вопросом, не является ли она сама отчасти ответственной за печаль Инги. Каким-то образом. Несмотря на то, что она родилась зеленой, Тина способна на то, на что Инга не способна. Обе девочки это знают.
Тина: постоянная заноза в ноге Инги, которую сама Инга никогда не смогла бы вытащить.
Уже некоторое время Тина считает, что ее сестра, возможно, отвлекла внимание родителей, но она также признает, что Инга отвлекла внимание от Тины. Позволила Тине немного свободы от отвлеченной деятельности отца и слишком легкомысленного надзора матери. Так что Тина кое-что должна Инге, как бы ей ни хотелось это признать. Это становится очевидным, потому что теперь, когда голос Тины стал зрелым, она снова завоевала расположение отца. И оказалась под его контролем.
Однако, справедливости ради, как можно было ожидать от Мелены, что она сможет заботиться о двух травмированных детях одновременно? Инга — это бездонная яма нужды, которую никакая лопата не сможет заполнить. Используя это слово — любовь, — которое Тина не уверена, что действительно понимает, — как Мелена могла любить двух дочерей одновременно? Как вообще кто-либо мог?
О, любовь. Даже невинная и наивная Тина знает, что в тринадцать лет она должна была бы начать понимать это понятие. Возможно, её мать смогла бы её этому научить. Возможно, Мелена бы повзрослела, когда Тина достигла бы того неприятного возраста, когда ей нужно было это понять. Но Тина мало что понимает в этом. Как говорит няня, любовь — это что-то глупое, кружевное, талисман, сделанный из сахарной нити и растительных жемчужин. Бесполезный только для развлечения.
В то время как для её отца любовь — это предписание, приковывающее верующих к их туманному творцу, Безымянному Богу. Скорее обязанность, как долг, который нужно вернуть, чем ощущаемое переживание.
Нет, любовь имеет мало общего с тем, что Тина понимает о семейной жизни. Для этой семейной динамики нужен другой термин. Не любовь, а — обязательное приспособление?
Тина не выражает эти мысли в каких-либо предложениях, пропозициях, репликах. Она просто думает: Мелена — любовь — материнство — семья…
—…а? Но что-то просачивается и жжет мысли Тинды, пока она и……Лей идут дальше. Тишина тянется все дольше и дольше.
Мелена. Тинда даже не может ее представить. И все же, на мгновение……Тинда вспоминает теплый запах чистых волос матери. Запах……лаванды и легкий привкус пота с ноткой теплой капусты.
…Глаза начинают щипать. Она знает по предыдущему опыту, что слезы……жгут ей кожу, поэтому она сжимает их в кулаке и начинает тихо, в гневе, ругаться на мать. Хотя бы для того, чтобы сдержать нежные мысли.
… ... Нет, зачем мне это, она же умерла».

Но в год поминовения другие поделятся своими воспоминаниями, и создадут ваши собственные, даже если они будут из вторых рук. Разве они не помогают?»
Тина не понимает, что имеет в виду Лей. Пожилая женщина объясняет, что традиция требует, чтобы община собиралась с скорбящими раз в неделю до первой годовщины смерти. Вместе семья и соседи вспоминают прошлое, задают вопросы и — кажется — даже выплескивают обиды и обижаются. «Разве вы не понимаете? Иначе мертвые становятся инертными. Запечатленными в жести или вырезанными из твердого красного дерева», — говорит Лей. «Держать человека таким, каким он был в последнюю неделю или месяц смерти, это несправедливо — не по отношению к духу человека, не по отношению к вам. Разве ваш отец не следовал обычной практике?»
«Я не думаю, что это его традиция», — говорит Тина.
«Ну, я не была уверена, что мне следует заказывать пару крыльев к празднику, но я не могла не заметить, что никто не принес для нее тотем духа. Вы же не взяли ее тело с собой». Тон был печальным. «Где ее место упокоения?»
«Я не помню, что случилось с останками. Думаю, она осталась там, и мы быстро оттуда уехали. Оставив позади ощущение этого места. Грусть».
Оставив позади даже взгляд женщины. Невидимую мать.
«А еще оставив позади исцеление», — говорит Лей. Кажется, она что-то обдумывает. Возможно, Фрекс теряет позиции как потенциальный второй муж, хотя бы потому, что, если Лей умрет раньше него, он может обречь ее на забвение.
«Что произойдет, если отказаться жить в печали?» — задается вопросом Тинда, и это, по сути, полноценный вопрос, заданный ею самой в уме, с точки зрения грамматики. Единственная проблема в том, что она на самом деле не знает, к кому относится «ты». Думает ли она о болтунах, чьи представления о смертности для неё загадки и тайны? Или о своём отце, у которого трое осиротевших детей, о которых нужно заботиться? Или даже о себе?
Что произойдёт, если я откажусь жить в печали?
Прежде чем она сможет разобраться в этом ещё больше, они спускаются по каменистому склону в поселение, которое, как подтверждает Лей, является поселением стеклодувов.

 Отправлено: 05.02.26 06:11. Заголовок: 45

45

Самани — это почти стеклянная деревня, обустроенная для удобства, а не для элегантности.
Обветшалая мастерская и витрина с товарами. Лей шепчет: «Всё так красиво», но Тина ничего об этом не знает.
Хотя она пытается представить, каково это — быть увиденной сквозь большие плоские цветные стекла. Будет ли она выглядеть менее зеленой, если за ней наблюдать через окно с зеленоватым оттенком?
Она и Лей останавливаются среди пяти или шести зданий под открытым небом с крышами из ротанга.
Вокруг рабочей площадки стоят U-образные кедровые рамы, в которые вертикально вставляются большие листы стекла. Для чистки, для осмотра, для отбора. Тут и там рабочие с мозолистыми пальцами перебирают груды обломков стекла, звеня, в поисках кусочков, которые могли бы пригодиться.
Половина товара — прозрачное, хотя и пузырчатое, волнистое, сизоватое и водянистое. Из остального — целая энциклопедия цветовых вариантов. Зеленые и золотые — с этой стороны. По словам Няни, это лишь некоторые из «символических» оттенков праздника Лурлинемаса. А здесь — пурпурно-чёрные и синие, вызывающие синева. Теперь жёлтые: кислотные, лимонные, цвета плохих зубов, льняные, цвета львиной шкуры. Любопытно, что красных не так уж много. Поскольку большая часть Розовой страны «варится на дне погребённого корунда», возможно, местный рынок багрового стекла намеренно подавляется. Кому хочется ещё больше рекламировать наличие рубинов?
Тина боится, что ей придётся говорить. Этот клан торговцев говорит на диалекте Куаати, который Тина с трудом понимает. Но Лей Лейлаани удивляет Тину, сбросив свою замкнутость. Она расправляет плечи, используя свои деловые качества. Она интуитивно распознаёт начальника рабочей артели и тонко разбирается в подсказках. «А вот и, мастер стекла. Нам необходимо с вами поговорить.
Он — сморщенный, склеротичный, обесцвеченный мужчина с таким цветом лица, какого Тина никогда не видела, и который, как она узнает позже, называется альбиносом. Кожа, цвета молока, разбавленное водой, и глаза с красной окантовкой, словно серебристый лед. Его тонкие волосы собраны назад узлом укрытые платком. Он ходит с постоянной сутулостью, руки сжаты за спиной. Тина задается вопросом, сохраняет ли он такую позу для равновесия, поскольку его подбородок находится ниже уровня глотки. Остальные называют его Тааби, хотя это может быть почетное обращение, вроде «босс».
Лей начинает объяснять приказ Унгера, но Тааби перебивает ее. Он расхаживает вокруг Тины и рассматривает девушку с научным скептицизмом. Он бормочет.
Тина предполагает, что это может быть что-то вроде: «Тебе достался весь первоначальный цвет, а мне — ни одного. Кому из нас меньше повезло?» Возможно, это было маловероятно. У Тины нет готового ответа. Она просто достает овальную панель из коричневого муслина, по изогнутым линиям которого нужно вырезать новое стекло.
Увидев это, Тааби, кажется, вспоминает первоначальную работу — он поставлял стекло, когда Унгер впервые открыл свой магазин, — и торговец стеклом пытается уговорить Лей купить более дорогую продукцию. Но Лей не имеет права торговаться. Она стоит на своем. Тааби жалуется на то, что его завалили невыполненными заказами. Он говорит, что делает все возможное, чтобы выполнить существующие контракты. Лей твердо стоит на своем. Ради Дома Унгера Тааби должен посмотреть, сможет ли он себя переусердствовать.
Он потирает свои выпуклые глаза и, кажется, не хочет заключать сделку.
Приносят чай — чай или какой-то пенящийся холодный напиток, похожий на взбитые водоросли. Тааби любопытен к Тинде; она чувствует это сдержанно и осторожно. Но ее присутствие на виду, похоже, является частью процесса. Она не очень-то доверяет Лей, чтобы та задала вопрос о Черепашьем Сердце, но ее собственное знание диалекта слишком слабое, чтобы самой поднять эту тему.
Словно желая доказать, насколько сложно придать форму одному большому овалу из стекла, Тааби проводит их по двору. Жестами и бормотанием на пиджине он показывает им процесс создания корончатого стекла. Потный рабочий, обнаженный до пояса, выдувает большой пузырь через трубку. Когда он достигает нужного размера, к противоположному концу прикрепляется нечто, называемое понтилем, а трубка для выдувания отламывается. Пузырь несколько раз вращается и нагревается, и в процессе сплющивается. Для большого куска, говорит Тааби, несколько стеклодувов работают в тандеме, чтобы перемещать больший понтиль, удерживая его в горизонтальном положении, и заталкивать остывающий материал обратно в огромную печь. Лей издает соответствующие благоговейные звуки. Тина держит рот на замке. Вода может быть главным врагом Тины, но и огонь ей не друг.
«Лей, спроси про Черепашьн Сердце», — бормочет Тина.
«Давай сначала подпишем контракт», — отвечает хозяйка.
Как только Тааби и Лей подписывают соглашение, мастер-стеклодув немного расслабляется. Он показывает своим клиентам различные экзотические изделия из стекла. Цветное стекло, выточенное в форме кувшинов, тотемов или чего-то еще, все это кажется тщеславным и глупым. Однако внимание Тины привлекает какой-то предмет, лежащий на каменном постаменте, припаркованном сбоку в зарослях лианы. «Спроси его, что это», — говорит она. «Похоже на стеклянный мыльный пузырь».
Тааби бросает на Тину острый взгляд, прежде чем ответить. Насколько точен перевод Леи, задает вопросом Тина. «Он говорит, — заявляет хозяйка, — что этот предмет — это глобус для созерцания. В нём отражается всё в мире, потому что у него нет краев и углов. От него нельзя скрыть никаких секретов. Никто не может незаметно подкрасться к нему. По этой причине он считается полезным для колдовства…»
«Ах, и это всё?» — говорит Тина и пожимает плечами.
«Нет, послушайте», — говорит Лей с раздражением, но продолжает: «Он настаивает, чтобы я вам сказала, что некоторые могут видеть в его глубинах то, чего не видят другие. Для некоторых это, отражающий шар. Для других — окно. Я не уверена, что правильно понимаю».
«В смысле, чтобы видеть будущее?»
«Я бы не смогла спросить о таком». Но на самом деле Лее нравится эта идея.
«Могу ли я увидеть, выйду ли я когда-нибудь замуж снова?» — спрашивает она Тааби, используя достаточно простых слов, чтобы Тина смогла расшифровать её сообщение.
Он не утруждает себя ответом, а поворачивается к Тине и приглашает её подойти и посмотреть.
Она неохотно наклоняется вперёд. Он бормочет слоги, которые Лей многозначительно переводит: — Ты можешь заглянуть внутрь, и что ты видишь?
Это как заглянуть в один из отвратительных бульонов Бузи, приготовленных ею давным-давно, — блюд, которые одновременно прозрачны и непрозрачны. Вероятно, вода и масло, не эмульгированные. Бузи была равнодушным поваром. Тина не думала о ней уже много лет.
Она не хочет прикасаться к стеклянному шару, но и отворачиваться тоже не хочет. Она видит своё лицо, искажённое изгибом. Она выглядит чудовищно — но ведь и хозяйка дома, и стеклодув позади неё, тоже, словно скобки, колышутся вокруг её выдающегося носа. Она никогда не утруждала себя изучением своего лица в отражении, но теперь не может этого избежать. Оно маячит, глупое и безудержно зелёное.
Если бы могла, она бы подняла стеклянный шар и разбила его, но у неё нет собственных средств, чтобы оплатить такой ущерб. Поэтому она закрывает глаза, качает головой, словно пытаясь очистить свои мысли от горькой реальности. Когда она снова открывает глаза, стекло приобретает другой вид. Более глубокую вязкость, атмосферу, больше похожую на облако, чем на зеркало.
Где-то под отражающей поверхностью формируется впечатление.
«Что ж, это было настоящее удовольствие. И всё же, я думаю…» — начинает Лей, но Тина поднимает руку и резко двигает ею вбок, чтобы заставить её замолчать. Призрак пытается собраться с мыслями. Какой-то насыщенный, обесцвеченный цвет выделяет формы, округляет их.
Иногда смотришь в костер и почти видишь лицо, танцующее… пламя с ухмылкой или злобной улыбкой. Оно пригибается, прячется и снова появляется. То же самое… может происходить и при образовании облаков. Однажды Тина увидела двух белых лошадей,… скачущих перед серым горным хребтом, там, в небе. Это была… случайность, игра света, создаваемая облаками, но этот шар — фокус… иного порядка.
Вот они, безошибочно узнаваемые, сгорбленная фигура, похожая на обезьяну, ведущая… какую-то женщину за руку. Обезьянка — слово «обезьянка-призрак» всплывает в сознании Тины — растворяется в искривленных фрагментах, в то время как лицо ее матери словно покачивается вперед, расширяясь в измерениях стеклянной вселенной. Лицо Мелены, которое сегодня не удалось восстановить, кажется самодовольным, чем-то большим, чем рисунок или мраморный бюст. В нем есть мерцающее ощущение активности.
Скажи что-нибудь, думает Тина. Позови меня. Найди меня. Я могу сказать тебе, что с нами все в порядке.
Затем слово, которое они так редко произносили дома: Мама. Я здесь.
Вымысел Мелены хранит свои тайны. Это действительно она, или это какой-то провокационный трюк? Или это всего лишь воспоминание, всплывающее, прибывающее с опозданием, потому что его призвали, используя это необычное стекло как проводник? Видение приближается и увеличивается в замедленном времени, с застывшим качеством. Движение, замедленное за пределами правил реальности. Тинда никогда не имела возможности так внимательно рассмотреть лицо своей матери, возможно, мать никогда не давала ей такого доступа. Лицо Мелены не прекрасно и не сурово, его выражение не мучительное и не блаженное. Оно просто человеческое. Человеческое, абстрактное, отстраненное, недоступное. Лоб поворачивается, подбородок выгибается, нос Мелены выдвигается вперед, и ее взгляд фокусируется, наконец-то глядя на что-то. Но не на Тинду.
«Что ты увидела?» — спрашивает Лей по настоянию стеклодува.
«Немногое». Тинда поворачивается к мужчине. «Эта вещь предсказывает будущее? Сколько она стоит? Я хочу ее».
Лей переводит, что требует довольно много диалогов и, кажется, перерастает в споры и уступки. Наконец она отвечает от имени Тааби: «Может быть, он умеет предсказывать будущее. Потому что он говорит, что у тебя однажды будет один из таких… он видит это в твоих жадных глазах. Но не этот. Уходи, — говорит он, — и не возвращайся. И мы так и сделаем. И мы сможем, потому что я… спросила его о семье того старого Черепашьего Сердца. Молодой…

стеклодув проходил здесь обучение давным-давно. Тааби говорит, что он… запишет все, что вспомнит, на обороте бланка заказа, чтобы мы могли вернуть его твоему отцу. Перестань выглядеть такой больной, Тина. Ты почти… розовая. То, что у нормального человека выглядело бы как полное здоровье, у тебя выглядит… желчно. С тобой все в порядке?»
Стеклодув-альбинос и девушка в зелёном переглядываются. Он делает небольшие движения своими белыми, похожими на червей, пальцами, словно заклинания, чтобы отвести от себя любую опасность, которую эта девушка внесла в его двор. Однако он слабо улыбается ей, без обид. Она почти улыбается в ответ, но не может; она ещё не уверена, есть ли у неё обида.
Когда Лей и Тина отворачиваются от Самани и поднимаются по песчаному обрыву, Тина снова оборачивается. Этот Тааби вернулся к своей работе и сбросил рубашку, чтобы помочь повернуть один из больших фрагментов. На белоснежной коже его спины, по диагонали через позвоночник, она видит шрам цвета крови. Производственная травма; рана от удара плетью, возможно; знак катастрофы, но также и выживания. Вот он, ставший ещё более самим собой благодаря жизни. Она находит больше утешения в этом клиническом наблюдении, чем в любом воспоминании, вызванном хрустальным шаром.
Или так она говорит себе.
И все же, как же ярка эта подобие ее матери, это слабое воспоминание. В ней было присутствие. Пусть даже всего лишь волшебство стекла. Вызванная не Тиной, а бормочущими ободрениями крестьянского ремесленника. Теперь, когда Лей и Тина поднимаются на холм с кедровой рощей и смотрят вниз на Оввелс, она чувствует, что маленький город внизу более инертен, чем были теневые уловки хрустального шара. И сам холм — она чувствует, как падение температуры, так и отсутствие карликовых медведей. Появление, каким бы искусственным оно ни было, ее исчезнувшей матери подчеркивает это дальнейшее исчезновение.
Нет причин ждать. «Кто-то сказал, что ты обсуждала в городе гномов-медведей у лагуны, которые, кажется, исчезли», — говорит Тина. «Если это правда, я не понимаю, зачем ты это сделала».
Лей невозмутима. Возможно, она не улавливает нотку обвинения в вопросе Тины. «Твой брат сказал, что они столкнули Нессарозу в воду. Я должна была сообщить об этом, чтобы другие родители могли защитить своих драгоценных детей».
«Что это за «другие родители»? Мы не твои драгоценные дети. Ты не имела на это права. И ты веришь Панцы? Он — маленький хулиган-сорвиголова. Зачем ты вообще вмешивалась?»
«Не притворяйся дурой. Ты же знаешь, что мне не повредит доказать твоему отцу, что я, вырастившая троих мальчиков, могу позаботиться и о девочках, даже о двух смиренных и хромых созданиях. Это мой долг перед ним». «Как его домовладелица? Ты бы натравила городских линчевателей на безобидного Ски'иоти, чтобы доказать что-то своему арендатору?»
Лей пристально смотрит на Тину искоса. «Ты не так умна, как думаешь. Ты ничего не знаешь о животных. Ни о том, на что они способны, ни о том, на что не способны. И ты не можешь свалить на меня то, что могло случиться с этими карликовыми медведями. Я всего лишь сказала о своем беспокойстве. Ради блага окрестностей».
«Ради чьего-то блага», — безнадежно и мрачно говорит Тина. Затем: «Так что же с ними случилось? Их прогнала толпа?»
«Я не могу сказать. Я сама не общаюсь с людьми».

 Отправлено: 05.02.26 12:27. Заголовок: 46

Несколько дней спустя, когда Тааби доставил и установил новое стекло в овальную оконную раму Унгера, Тина и Няня убираются после ужина. Лей Лейлаани наконец-то уговорила Фрекса отправиться на вечернюю прогулку. Панцы взял с собой нянюшку — возможно, чтобы предотвратить предложения руки и сердца. До захода солнца остался час, и закат обрушивается на болота с такой силой, что кажется, будто он издает звук. В пансионе остальные заняты на кухне Лей.
Тина не может мыть тарелки — вода, — поэтому она их соскребает. Няня ополаскивает. Инга ворчит неподалеку, тихонько мяукая.
«Чего я до сих пор не понимаю, — говорит Тина, — так это почему это окно разбилось, когда я разговаривала впервые с Унгером. Ты уверена, что Панцы был дома, нянюшка, может он проследил за нами и бросил этот камень в окно? Это на него похоже. И ты иногда засыпаешь днем, не притворяйся, что это не так».
«Панцы — мастер разрушения, как и все маленькие мальчики до и после него», — говорит Нянюшка. Ни подтверждая, ни опровергая теорию Тины.
«Он бросает камни в кошек и тому подобное. Однажды я видела, как он сбил колибри фрикаделькой. Сбил ее насмерть в воздухе».
Тина смотрит на Нянюшку. «Это на него очень похоже. Но это явление ничего же не значит? Ты же не бросала этот камень в окно Унгера Биикса».
«Конечно, нет», — обиженно сказала Нянюшка. «У меня не такие сильные руки».
«И», — говорит Инга, пожимая плечами, насколько это возможно, — «можете быть уверены, что я его не бросала. Так что не вините меня».
«Это не обвинение», — говорит Тинда. — «Просто вопрос».
«Ну», — говорит Няня, — «ответ совершенно очевиден, и я могу высказать свое мнение, если хотите». Обе девочки кивают. Няня снова опускает руки в мыльную воду и говорит через плечо: «Это, конечно, должен был быть твой отец, Тинда. Кто еще мог бросить камень с такой силой, чтобы разбить это стекло?»

«Нет», — говорит Тинда. — «В самом деле? Но почему?»
Няня поворачивается к ним, натирая щеку пеной. «Я не понимаю мужчин, никогда не понимала и никогда не пойму. Но я могу предположить. Ты говоришь, что отец отправил тебя на крыльцо того магазина тканей, чтобы ты начала осваиваться в этом городе. Но он думал, что управляющей будет женщина. Он не ожидал, что мужчина проводит тебя внутрь, не так ли? И ему не нравилось видеть тебя наедине с одиноким мужчиной без сопровождающего. Думаю, он сразу же пожалел о своем решении, но ему слишком отчаянно нужна была любая информация, которую ты могла бы узнать о Черепашьем Сердце. Поэтому разбитое стекло было его способом прервать то, что происходило, чтобы вытащить тебя оттуда невредимой. Такова моя теория».
«Это неверно. Он не думает, что я способна подвергнуться опасности. Я тоже...» Она делает взмах руками от запястий до кончиков пальцев. «Ну, посмотри на меня».
«—Ты сама делаешь это, — замечает Инга, — привлекая внимание к своим рукам при малейшей возможности. Я научилась не принимать это близко к сердцу». Ее улыбка лицемерна и, возможно, немного смертоносна, но, надо сказать, также полна боли.
«Но почему папа просто не подошел и не забрал меня, если он волновался за меня?»
«О, кто знает, — говорит няня. — Знаю, — отвечает Инга. — У нее нет камней, чтобы бросать, нет рук, чтобы бить, — она размахивает своей эллиптической, извиняющейся, агрессивной улыбкой, похожей на гримасу. — Он боится тебя, Тина».

 Отправлено: 05.02.26 12:28. Заголовок: 47

Пройдя такой долгий путь и после столь долгого ожидания, наконец, получив подсказку о местонахождении семьи Черепашьего Сердца, брат Фрексиспар Тогью Тропп охвачен своего рода параличом. Священник, кажется, не спешит завершить паломничество к личному искуплению, которое он начал после рождения Инги.
Это искушение, эта нерешительность, но кто может его винить? Никто в его доме не поднимает шума по этому поводу. Они не против остаться здесь еще на некоторое время. Несмотря на всю свою помпезность и глупость, Оввелс менее пропитан джунглями и болотами, чем те места, где они жили раньше; даже климат здесь несколько суше. И Оввелс наконец-то оказывается плодородной почвой для обращенных, которую Фрекс искал всю свою карьеру. Он стал выше ростом — действительно, кажется, увеличился на несколько дюймов. Он выпрямляется. Его борода все больше отрастает. Это заставляет Фрекса казаться более важным для мира, каким-то образом. Более авторитетным, он делает предложение Лей Лейлаани, которая лжет, когда говорит, что очень, очень восхищается им.
Нельзя сказать, что арендная плата в пансионе Лей непомерно высока. Но семья так долго жила на объедках, что когда тарелка с пожертвованиями передается по кругу и возвращается с монетами, Фрекс рад забрать их себе в карман.
Питание у Лей Лейлаани улучшается. Няня все еще надеется вернуться живой в Голубую страну, но время от времени на обед в выходные подают жареную перепелку с айвовым желе, а Лей заменила потрепанное постельное белье свежим. Так что жизнь стала слаще. Они обустраиваются.
Тинда скучает по походам к Унгеру Би’икс. Возможно, портной тоже по ней скучает.
Их пути редко пересекаются на протоптанных грунтовых дорогах или разбитых тропинках Оввелса. Возможно, он специально отворачивается от нее. Она, вероятно, поступила бы так же. В любом случае, никогда не наступит момент, когда можно будет проверить ее склонности, узнать, не передумает ли она и не побежит ли к нему с натянутой, но искренней улыбкой. Она ухаживает за сестрой, стараясь проявлять как можно меньше чувств. Инга учится жеманничать, и хотя Тина не может ее винить — какие еще инструменты есть у Инги, кроме отработанной улыбки? — Тине не нужно подыгрывать.
Она кормит Ингу супом из ложки. Панцы высовывает язык и прячет ложки. Лей делает вид, что не замечает непослушания Панцы, потому что неодобрение может означать, что ее уважаемые арендаторы рассердятся, соберут вещи и съедут. Положение Лей в городе выросло вместе с положением Фрекса, теперь миссия более или менее устоялась. Она сама теперь довольно влиятельная фигура. Она не хочет нарушать сложившийся порядок.
Поэтому в основном Няне приходится пытаться управлять детьми. Панцы смеется в лицо Няне с невинным презрением, которое все еще можно простить, он так молод, но Няне может дать внушение оплеухой, когда ситуация выходит за рамки приличия. И Няне составляет компанию Инге, когда Тинда отправляется на службу. Няня совершенно незаменима, как она громко подчеркивает, чаще всего в присутствии Лей.
Фрекса не выгнали из здания ложи. Он успешно добился получения лицензии на проведение собраний. И по мере того, как его служение становится популярным, ложа оказывается превликательнее среди нескольких конкурентов. Школа, будучи тоже коммерческим предприятием, настаивает на своей доле. За неудобства.
Тина делает то, что ей говорят. Она стоит там, где ей велено. Она поет, когда ей приказывают, часто с закрытыми глазами, потому что видеть, как прихожане покачиваются в восторге, вызывает у нее неловкое чувство, как будто она им лжет. Она не совсем поклонница веры своего отца, но и не лицемерка — она не уверена во всем. Нельзя отрицать, что она причастна к тому, чтобы подтолкнуть других к большему чувству — принадлежности, как она предполагает. Что бы это ни было за состояние, которое музыка так таинственно достигает.
Однажды она замечает отпрыска Париси на краю толпы, слушающего. О, значит, ее глаза недостаточно плотно закрыты. Она поправляет ситуацию. Он уходит, когда она заканчивает последний припев и садится на табурет, делая вид, что слушает проповеди отца. Ей нужно выглядеть заинтересованной, настаивает Фрекс. Она неохотно благодарит его за то, что он не настаивает на том, чтобы она верила в эту догму. Может быть, он знает лучше. Ей всего тринадцать, и она не может даже начать называть какую-либо философию, которая может быть ей доступна.
И почему этот мальчик из Париси бродит вокруг?
Поэтому Тина устремляет взгляд на половицы веранды, пытаясь разгадать смысл проповедей отца. Она редко смотрит на отца. Это слишком стыдно, хотя она не может подобрать слов, чтобы объяснить, почему.
Популярность миссии Фрекса растет. Школьные собрания нужно начинать раньше. Девушки, прибывающие на занятия в домик, обходят вокруг разросшегося собрания, поднимаясь по крыльцу в свои классы.
Тинда видела так мало детей, кроме своих братьев и сестер, что эти девушки кажутся экзотическими и странными, возможно, незавершенными.
Но Тинда больше не может сохранять свою позу преданности так долго, как ожидает ее отец. Она начинает зевать, что выглядит не очень хорошо. Она поднимает этот вопрос с няней.
«Унгер сказал мне, что мне нужно образование», — говорит она однажды вечером, когда ее отец и Лей вышли на очередную прогулку, на этот раз неспешно прогуливаясь по дорожкам плавучих садов. Подозрительно романтичное место для прогулок. Она надеется, что комары сведут их с ума и отодвинут от края пропасти.
«Можешь спросить отца, могу ли я посетить несколько занятий в домике?»
«О, теперь это отец, да? Я заметила», — говорит няня. «Не папа». Мы становимся все более и более высокомерными, не так ли?»
«Полагаю, это отец на публике, и на данный момент он для меня не более чем публичная фигура. Не меняй тему. Мне скучно. Теперь, когда в ложе заседания проходят, пока мы там находимся, может быть, я могла бы сама посещать там занятия? Когда девочек отпустят на обед, я могла бы вернуться на свой пост?»
Няня не одобряет, но она передает прошение Тины отцу и возвращается с ответом через несколько дней. «Я в шоке», — говорит Тина.
«Честно говоря, я несколько удивлена», — признается Няня. «Но не стоит его недооценивать, Тина. Думаю, он понимает, что ты одновременно и важна, и обуза в этой миссии. И он считает тебя достаточно сообразительной. Он желает тебе всего наилучшего в сложившихся обстоятельствах. И тебе будет безопаснее учиться с девушками, чем начинать бродить по улочкам Оввелса, выглядя одновременно скучающей и доступной. И всё же я немного раздражена. Как будто то, чему я тебя учу, неприлично или неадекватно. У меня даже возникло желание собраться и демонстративно убраться отсюда».
«Но? Я слышу сомнение».
«Ну, ничего не бывает полностью хорошим или полностью плохим, не так ли? Проблема в том, что ложа не хочет, чтобы ты была ближе, чем уже есть. Ты и так находишься на крыльце, но будете отвлекать в классе. Другие ученики будут склонны показывать на тебя пальцем и хихикать, а ты будешь мешать им сосредоточиться на своих заданиях. Перестань хмуриться, ты не можете их винить. Это глупые дети-болтуны, и главный настоятель ложи ничуть не лучше. Они придумали решение, и ты можешь, принять его или нет. Твой отец согласен, если ты хочешь попробовать».
Няня объясняет, что лектор поставит табурет перед классом, где учатся младшие девочки. После исполнения песни для верующих, Тина может прокрасться за угол крыльца и присесть у окна — всегда скрываясь от посторонних глаз, спиной к стене и глазами, устремленными во двор. Она может слушать молча. Возможно, она уловит что-нибудь полезное. Когда она будет готова, она может сообщить об этом руководителю, и он перенесет ее табурет к следующему окну, для девочек на этаж выше. Тина не должна говорить, не должна выглядывать из-за подоконника и не должна привлекать к себе внимание. Но она может слушать. С этой позиции ее легко можно призвать обратно, чтобы вдохновить отца на собрании возрождения, если что-то начнет затихать. Когда утренние собрания закончатся, она обойдет здание сбоку домика, где ее отец все еще пасет свою паству. Она исполнит заключительный гимн, напевая от всего сердца и изображая глубокую убежденность. Затем она и Фрекс пойдут домой вместе на обед и сиесту.
«Как бы я хотела быть там», — сказала Инга. «Это несправедливо. Тина получает всё».
«Если Тина сможет справиться с этим, не нарушив порядок в этой академии, может быть, ты сможешь последовать её примеру в своё время?» Няня приветлива. «У них наверняка есть два запасных стула, и ты могла бы проследовать за сестрой по краю здания. Конечно, ты должна быть уверена, что сможешь сидеть прямо и не упасть. Потому что я точно не смогу помочь, и они не захотят, чтобы ты звала Тину. Мне нужно будет заботиться о Панцы дома. Это уже совершенно ясно. Но мы забегаем вперёд. Посмотрим, как у нас всё получится».

 Отправлено: 05.02.26 12:28. Заголовок: 48

Что надеть, что надеть. Что надеть на занятия, когда тебя не видят на них?
Что надеть, когда тебе нужно незаметно отлучиться с работы, чтобы прослушать курс, а затем поспешить обратно и занять свое место?

«Выбор невелик, — говорит няня. — Ты выросла из своих старых лохмотьев. И большую часть старой одежды твоей матери ты отдала жадному старику Унгеру Би’иксу. Так что, думаю, та вещь, которую ты носила, когда пела, со складками, отделанными полосками от свадебного наряда твоей матери, — сойдет. Возможно, немного дерзко для школьницы, но никто тебя не увидит, помнишь? Ты могла бы сплести себе плащ из соломы и покрыть его навозом, и никто бы не заметил. Я говорю это с любовью».
И вот Тина направляется к домику, одетая только в свою обычную одежду. Возможно, это к лучшему. Новая одежда открывает новые возможности, и… она не готова.
Потребуется несколько дней, прежде чем ее разум успокоится и придет в восприимчивое состояние.
Она ждет. Она терпелива, потому что очень этого хочет. Чего хочет?
Чего-нибудь. (Чего угодно.)
Со временем, слушая уроки, а это значит, пытаясь понять, что говорят, не обращая внимания на жесты и не рассматривая схемы, предоставленные учителем, Тина узнает о себе кое-что новое. Две новые вещи, на самом деле.
Первое, что она узнает, это слова экскурсовода, выглядывающего из окна. Этот лысый парень с повязкой на одном глазу, увлеченный любопытством. Он поворачивает голову, чтобы рассмотреть её. Он задаёт ей несколько вопросов, и на её ответы отвечает: «Значит, ты быстро соображаешь, не так ли? Завтра утром переставь свой стул к следующему окну. Ты уже усвоила большую часть того, чему я учу. Я предупрежу соседа-репетитора, чтобы он ожидал твоего постоянного внимания». Ну и что ты думаешь об этом? Тина может учиться. До сих пор её ограниченные знания в чтении и математике приобретались скорее пассивно, чем благодаря усилиям. Теперь, просто слушая, она обнаруживает, что может видеть более открыто. Она может писать по буквам, глядя на буквы, формирующиеся в её уме, и читая их. Она может считать в уме и приходить к чему-то новому. Это как колдовство. Она может придумать ответ — не совсем наугад, а благодаря ловкому масштабированию структуры недавно приобретенной информации.
Она продвигается вдоль окон знания, слушая, даже не заглядывая внутрь (за исключением украдкой бросая взгляд, когда приходит и уходит каждое утро). Девушки в своей экзотической непохожести. Отстраненные, загадочные.
Еще одна вещь, которую обнаруживает Тина, возможно, не менее важная, заключается в том, что знание приходит к ней, не нуждаясь в том, чтобы знать, как она выглядит. Знанию это безразлично. И, возводя для себя этот неуверенный каркас новых навыков, она обнаруживает, что теряет способность, или потребность, мучиться с этим неловким чувством неправильности, недостаточности. Ей может быть трудно написать сложное слово, вспомнить схематичные моменты событий в стране Оз, которые выдаются за историю, считать в уме без помощи грифельной доски и мела. Тяжелая работа, но все же она освобождается от бремени делать это как зеленая странность, аномальная дочь священника.
Ответ приходит сам собой, несмотря на нее.
Поэтому учеба становится для нее отдыхом от самой себя, для той, кто едва ли еще постигла понятие отдыха. Это лучше, чем сон, потому что во сне она иногда встречает себя снова, и во сне она может испытывать еще больший стыд, гнев и опустошение, чем иногда чувствует себя бодрствующей. Но в учебе она выходит за пределы себя в какой-то другой мир смысла.
Иными словами: впервые она видит, что мир существует вне ее, несмотря на нее. Он будет существовать бесконечно, даже если она наступит на ядовитого болотного тарантула и умрет в следующее мгновение. У реальности есть механизм и последствия. И, возможно, механизм и последствия тоже складываются во что-то: в значимость. Она не уверена. И все же учеба выводит ее из ее головы, головокружительную и потерянную. Она прорывается сквозь возможности.

Через несколько месяцев, когда Тина добирается до четвертого окна, Инга начинает возмущаться, что ей пора начинать собственное обучение. Тина не хочет делиться своим новым чувством уединения со своей сестрой. Однако Тина завернула за угол здания, так что, если Инга тоже сможет ходить в школу, по крайней мере, она будет сидеть вне поля зрения на первой веранде, расположенной под углом девяносто градусов к второй. (О, девяносто градусов, подумать только, Тина раньше не знала о градусах, а ведь они все это время тихонько поддерживали столешницы! Поддерживали их против силы тяжести, эта жадная нищенка, эта зануда.)
Тина изо всех сил пытается пресечь эту мысль. Она настаивает, что Инга никогда не сможет справиться с обучением самостоятельно, и, конечно же, няня не может весь день быть помощницей. Хотя Тина так сильно продвинулась в учебе, ее никак нельзя вернуть в детский сад.
Няня склонна согласиться, по крайней мере, в том, что ей не придется часами сидеть на веранде, слушая уроки, которые она не поняла в возрасте Инги, и не собирается начинать сейчас. Посмотрите, наш Панцы с каждым днем становится все непослушнее! Няне и так с трудом удается держать его в узде. Здоровый, крепкий и с нормальным цветом лица, Панцы начинает бегать с мальчиками своего возраста на Оввелсах, мальчиками, еще слишком маленькими, чтобы отправлять их на болота овощного жемчуга.
Но у него появляется репутация плохого влияния. Родители приходят и предлагают установить за ним более строгий надзор. Няня никак не может сейчас бросить свой пост. Немыслимо. Панцы нужна опека, а Фрекс занят своей работой. Няня очень сожалеет, но образование Инги придётся отложить.
«Как жаль», — с облегчением вздыхает Тина.
Затем Лей вызывается помочь Инге — поддержать её, поднявшись по ступенькам, подавая воду.
Даже помочь с личной гигиеной. «Мы же не семья», — резко говорит Тина. «Отец, правда!»
Фрекс поднимает взгляд от стола, за которым он работает над заметками к завтрашнему расписанию, включающему нравоучения, богослужения и сбор средств. Он мягко говорит: «Почему бы и нет? Это может пойти Инге на пользу».
«Мать бы никогда этого не допустила. Она была бы в шоке».
«Не будь таким легкомысленным по отношению к своей матери», — Фрекс говорит неожиданно строгим тоном.
«Мелена получила больше образования, чем я. Во многом я полагался на неё, когда мне удавалось привлечь её внимание.
Ваш ум достался вам от рода Тропп. Если вам нравится этот эксперимент с обучением, вы должны поблагодарить её».
Итак, Инга тоже начинает учиться в домике. Она продвигается не так быстро, как Тина. Тина втайне этому рада. Но и Инга не отстаёт.
Однажды Инга говорит Тине: «Ты думаешь, наша мать была женщиной лёгкого поведения?»
«Я не знаю, что это значит».
«Шлюха». В устах Инги оно звучит возмущено, но после того, как оно вырвалось, она прилично поджимает губы. «Я тоже не знаю, что это значит, и не рассказывай мне».
Тем временем Лей ещё крепче вплетается в жизнь семьи. Все, кроме Фрекса, это замечают. Но катушка белых ниток няни, упавшая на пол, тоже не замечает. Как и нарастающий гнев соседей из-за шалостей маленького Панцы.

 Отправлено: 05.02.26 12:29. Заголовок: 49

Однажды утром няня страдает от приступа тошноты, поэтому Тина приходится помочь Инге одеться на уроки. Копаясь в маленьком сизалевом мешочке Инги с личными вещами, в поисках щетки, чтобы почистить волосы Инги, Тина замечает что-то блестящее на дне мешочка. Она вытаскивает это.
«Что ты с этим делаешь?» — спрашивает она сестру, поднимая это. Кольцо из тусклой латуни.
«О, это было мамино», — говорит Инга. «Может быть, обручальное кольцо».
«Откуда оно у тебя взялось?»
«Я не уверена. Кажется, няня сказала мне, что мама сняла его в ночь, когда принимала роды у Панцы. На самом деле, я в этом уверена. Я была там. Я помню. Ее пальцы были опухшие, и это причиняло боль».
«Зачем ты его хранишь?»
«Не смотри на меня, как на гиену на пиру. Я оставляю его себе, потому что хочу его иметь».
«Это не ответ». Тина была полна ярости по причинам, которые она не могла назвать.
«Зачем тебе это? У тебя нет пальцев, чтобы надеть его».
«Может быть, именно поэтому оно мне и нужно», — резко ответила Инга. Но она смягчилась. «Когда няня наконец смогла его снять, я увидела след, который оно оставило на пальце мамы».
«И что? Какой след?»
«Тина, — говорит Инга, — оно оставило зеленое кольцо на ее пальце. Ее кожа была зеленой под латунью. Я чувствую себя ближе к тебе, когда оно у меня есть».

«Ты такая лгунья». И все же это хорошая реплика; Тина не знает, верит ли она Инге или нет. «Ты все еще думаешь, что у тебя вырастут руки?»
Если я это сделаю, и если у меня появятся пальцы, одна часть меня может позеленеть, и мы сможем стать лучшими сестрами».

 Отправлено: 05.02.26 12:29. Заголовок: 50

Тинду переводят на следующую ступень. Пятую за столько же месяцев. Она теперь словно комета, кружащая за пределами звездного скопления девочек, более близких ей по возрасту. В этом классе нет окна, только пара двойных дверей, через которые девочки входят и выходят. Поэтому Тинда не подходит ближе, пока остальные ученицы не рассядутся на своих местах. Так проще избежать позора быть проигнорированной, если она пробирается туда-сюда по своему собственному расписанию.
Это образование, отдельное от утвержденной академической программы, — изучать этих девочек. Их хитрый смех, непонятные шутки, подразумеваемые привязанности и проступки, нежелание время от времени заниматься своими уроками. Тинда не может не подслушивать эту загадку дружеского общения.
Она так же озадачена этим, как и любой обсуждаемой темой, хотя в основном она предпочла бы, чтобы ученики успокоились и позволили учителю заниматься своим делом.
Общество утомительно.
Однажды, подойдя к своему посту, она с удивлением обнаруживает на полу рядом со стулом небольшой плетеный поднос. На мгновение ей кажется, что кто-то оставил ей подарок — возможно, немного закуски или какой-то учебный инструмент, которого ей раньше не хватало. Но, присмотревшись к подносу внимательнее и услышав придирки девочек в классе, она понимает, что дело обстоит иначе.
Это фарфоровый чайный сервиз. Тина редко видела фарфор раньше.
В пустошах еду едят сырой или готовят в железных горшках и подают в деревянных мисках с бамбуковыми щепками вместо вилок или ложками из бальзового дерева.
Это объект идолопоклонства, весь ансамбль предметов на подносе.
Тинда подмечает подсказки. Какая-то девочка получила это экзотическое сокровище в подарок на день рождения и принесла его в школу, чтобы похвастаться. Но, посчитав его отвлекающим фактором, учительница вынесла его на улицу до окончания уроков.
Горшок с круглой крышкой и закрученной рыбкой вместо ручки — можно было бы провести пальцами по его чешуе, считая переплетения на ощупь, и Тинда так и делает.
Горшок блестит водянисто-голубовато-серым цветом, пронизанным угольно-розовым, который, возможно, намекает на мелькающие движения рыб. Затем четыре маленькие чашки невероятно хитроумного дизайна. Каждая вставлена в свою собственную розетку из проволоки, нити которой закручиваются в листовидные плавники с обеих сторон. Каждая чашка разного цвета — корундово-красная, пурпурно-коричневая, вязкая желчно-желтая и самый нежный зеленый, утренний свет сквозь туман джунглей. Складка скупого золота выгравирована на ободках чашек. Глазурь заставляет цвета сиять, словно их только что вымыли и выставили сушиться на солнце.
«Откуда это?» — спрашивает няня вечером, обнаружив сокровище под шарфом, которым его накинула Тинда.
«Подруга подарила мне его. В качестве подарка. Друзья дарят подарки», — говорит Тинда.
«У тебя нет друзей, — говорит Инга. — Ты не знаешь, что с ними делать».

«Друзья устраивают чаепития. Притворяются. С этим набором вещей. Мы могли бы этим заняться».
«Я твоя сестра, а не подруга». Инга жадно оглядывает сокровищницу.
«Тем не менее, я полагаю, я могла бы притвориться твоей подругой. То есть, если мы притворимся».
Ни одна из девочек не умеет притворяться, но они слышали об этом от няни, когда та рассказывала истории о бурной молодости Мелены, когда Мелена так усердно притворялась блудницей, что иногда забывала и вела себя как она. Не зная, кто такая блудница, девочки предполагают, что это какой-то грабитель. Однако они никогда не спрашивали, потому что во время любых подобных комментариев няни отец опускает свои мрачные взгляды, чтобы пресечь обсуждение.
После ужина из рыбного бульона, когда посуда вытерта и убрана, Лей и Фрекс отправляются в сумерки обмениваться скучными замечаниями. Няня усаживает Панцы, чтобы потренировать его в изучении алфавита, пока Тина устраивает чаепитие на квадратном куске полотенца посреди пола. Как пикник. Полотенце имеет более удобную форму (четырехугольник!), чем большой параболический (параболический!) стол, потому что размеры полотенца не так сильно затмевают сервировку. Четыре чашки в плетеных корзинках ждут, по одной с каждой стороны. Тина использует блюдца как тарелки. «Какая у нас воображаемая еда?» — спрашивает Инга.
«Сливы? Сладкие, с медовым соусом? Или сырные лепешки?»
«А эти два места для меня и няни?» — спрашивает Панцы.
«Мы ждём двух друзей», — говорит Тина. «Ты делай домашнее задание».
«Как быстро рождается высокомерный сноб», — фыркает Няня. «Панцы, как ты это делаешь? Посмотри на эту среднюю букву, она и перевёрнута, и вверх ногами».
«У тебя нет друзей, даже вымышленных», — говорит Панцы.
«Может, кто-нибудь из гномов-медведей заглянет. Никогда не знаешь».
«О, они все мертвы», — говорит Панцы, зевая. Тина бросает на него взгляд.
«Что?» — отвечает он с притворной удивленостью. «Я просто говорю то, что говорят другие мальчики».
Ранее обычного возвращаются Фрекс и Лей. Лей выглядит самодовольной, а Фрекс — обеспокоенным.
«Почему бы мне не заварить настоящий чай для чайника?» — весело предлагает Лей и …спешит начать. В некоторых вопросах Тина начинает приобретать репутацию вспыльчивой; хотя замечание Панцы о Ски'иоти, вероятно, является шуткой, но рискованной. Не услышав разговора, Лей чувствует неладное и хочет выйти из комнаты.
Няня тоже. Она выводит Панцы на узкую веранду, чтобы закончить урок. Панцы пытается пнуть чайник, проходя мимо, но Тина протягивает руку и хватает его за лодыжку, чуть не опрокидывая, прежде чем он вырывается. Снаружи он воет, что совсем не располагает к чаепитию. Его сестры изо всех сил стараются его игнорировать.
«Странная погода у нас», — говорит Инга. «Послушай, как воет ветер».
«Мне нравится хороший сильный ветер», — говорит Тина, так же, как и ее сестра, не понимающая практики уговоров на вечеринке. Она добавляет: «Он как-то укрепляет позвоночник».
«Разве не так?» — говорит Инга, и здесь у них заканчивается топливо для социального огня.
Когда Лей возвращается с мятным чаем в жестяной ложке, она аккуратно наливает его в чайник, а затем стоит в ожидании, словно надеясь, что ее пригласят присоединиться к ним.

Сестры Тропп не делают такого приглашения, поэтому Лей уходит в свою комнату и хлопает дверью. Их отец тем временем снова исчезает в своем бормотании. Дом не в гармонии с собой, несчастен.
«Ну что ж, — говорит Тина, пытаясь представить, как это делается. — Думаю, я налью чай. Ты хочешь, наверное?»
«Ну, это же чаепитие. Что должно быть на этих тарелках?»
«Лимонные пончики, кажется. Или сырные».
Инга говорит: «Имитационные».
«Это всё, что у нас есть».
«Ну, тогда я возьму два сырных пончика».
«Извини, я съела сырные. Остались только лимонные. Ммм, этот чай очень хорош». И он действительно хорош; горячий и пряный; Лей не пожалела денег и добавила несколько капель имбиря. Удобная металлическая корзинка позволяет Тине брать чашку обеими руками и ставить её обратно, не обжигая кончики пальцев. У неё зелёная, у Нессы — жёлтая.
«Это просто лучший чай в мире. Согласна?» Скучный тон констатации очевидного.
Инга смотрит на свою порцию. «Как ты знаешь, я не могу взять свою», — говорит она, наконец, немного нарушая атмосферу игры.
«Это воображаемое чаепитие с воображаемыми лимонными конфетами. Так что воображай».
Тина делает еще один глоток. «О, я просто не могу насытиться этим».
«Тина».
«Почему бы тебе просто не приложить чашку к губам?» Тина теперь в более пугающем режиме.
«Ты же знаешь, что у тебя есть какая-то сила. Она дана тебе в качестве компенсации, я думаю. Или просто вообрази, что у тебя есть сила накладывать заклятия. Посмотрим, что произойдет. Давай. Я вызываю тебя на поединок».
«Я поиграю в некоторые игры, но не в эту. Во-первых, папа не одобряет. Он говорит, что колдовство — это уловка пиара, и там, где оно есть, оно рискованно. Оно противоречит правилам Безымянного Бога. Я не буду этого делать».
Они смотрят друг на друга поверх грязного маленького куска полотенца. Они — маленькие девочки на своем первом игровом чаепитии, и они растут, взрослеют одновременно, и обе чувствуют это, но не могут признаться в этом вслух. Опьяняюще и опасно; совместно и враждебно. На кону так много на чаепитии.
«О, ладно». Тина подает сестре чай, щедро запивая им Ингу, надеясь, что это обожжет ей язык. Совсем немного.
Утром они обнаруживают, что какой-то другой злобный дух забрался на высокую полку, где хранился чайный сервиз, и сбросил все его предметы — четыре тарелки, четыре чашки, четыре металлических подставки, чайник и крышку — на пол. Весь фарфор лежит в цветных осколках. Металлические подставки погнуты, но не сломаны. И все же, держаться не за что.
Когда распространяется весть о том, что чайный сервиз пропал без разрешения и был уничтожен, семья избалованного ребенка следует по следам и требует возмещения ущерба. Привилегии Тины посещать школу в качестве вольного слушателя отменяются. Фрексу приходится оплатить новый чайный сервиз. Драгоценная игрушка этого ребенка приехала из Изумрудного города и стоила месячной зарплаты. Инге разрешено остаться в школе, поскольку она явно не могла быть виновницей того, что унесла такое сокровище, как фарфоровый чайный сервиз в перламутровых тонах зависти, яда, отчаяния и ярости, окаймленных золотом.
«Никогда», — говорит Панцы, а затем с такой наивностью, что это кажется неубедительным, — «Может, это были те карликовые медведи, пришедшие отомстить. Ты так не думаешь?»
«Я думала, ты говорил, что они мертвы», — говорит Тина голосом, похожим на иронию, но угрожающе тихим.
«Я ходила на тот холм, искала их, и, держу пари, видела, как они рычали, в кустах и все такое, но они не выходили. Так что я думаю, они мертвы, но, может быть, и нет».
«Ты никогда туда не ходила. Тебе пять лет, ты даже в туалет не можешь сходить одна».
«Я ходила со своими старшими товарищами, которые хотели… хотели их найти. Няня …засыпает каждое утро после того, как ты уходишь в миссию, так что ты ничего не знаешь».
Тина слишком подавлена, чтобы его избить. Она не может заставить себя даже… сохранить осколки чайного сервиза. Всё сломано, абсолютно всё. Она… погружается в уныние, перебирая в памяти пройденные школьные уроки и задаваясь вопросом, почему этого оказалось недостаточно, чтобы удержать её от соблазна… этой игрушки. Думая, что бы она сделала дальше.
Обвинять жертву, эту плаксивую ученицу, – сильное искушение. Такая… избалованная девчонка вообще не должна была приносить свой дурацкий чайный сервиз в школу. Это всё её глупая вина. И всё же…
Если они там есть, то можно что-то исцелить.
Хотя Тине запрещено посещать школу, её не освобождают от обязанностей… певца гимнов на утреннем собрании. Ложа по-прежнему получает арендную плату от… миссии Фрекса, и Тина нужна, чтобы обеспечить присутствие прихожан.
Она заперта в этой рутине. Изгнанные из мира уроков, бурлящих совсем рядом. Без неё. Её пение становится сильнее, а настроение — мрачнее.
Рана проявляется в словах: «Нам никто никогда не давал игрушек. Как мы могли научиться быть сёстрами, если нам не с чем было играть вместе?» Возможно, это иррациональный вывод, но боль может разрушить рациональность.

 Отправлено: 09.02.26 17:25. Заголовок: 51

51

Но тот, кому иногда нужно быть здоровым, может найти выход. Не признавая пока, что в её жизни было много лишений, за исключением фарфоровых чайных сервизов, Тина медленно продвигается вперёд, чтобы обеспечить себя тем, что ей необходимо.
Однажды днём, несколько недель спустя, Тина говорит отцу, что собирается незаметно уйти со службы после первого гимна. Ему придётся завершить программу без музыки. Почему, спрашивает он её. Она делает гримасу, намекая на то, что это женские моменты, которые мы обычно не обсуждаем с отцом. Он понимает её намёк, похлопывает её по руке, и на этом всё заканчивается.
Когда песня заканчивается, прихожане плюхаются на землю, готовясь к мягкому наставлению, что странным образом волнует этих мирных людей. Тина незаметно уходит, намереваясь обойти здание ложи так, чтобы прихожане не увидели её ухода. Она проходит мимо классов младших детей. Перед одним из окон теперь сидит Гингема с пугающе проницательным выражением лица, слушая. Лей, смертельно скучающая, прячется в стороне, занимаясь хитрыми поделками из тростника. Тина игнорирует их обеих и напевает, чтобы заглушить звук инструкций, доносящихся через подоконники и пороги.
Любопытство к человеческому поведению не свойственно Тине.
Ее гораздо больше интересуют животные и то, что они знают такого, чего не знает она, или не может знать. Ей редко приходит в голову, что она могла бы задать те же вопросы о природе своей сестры или брата. Инга и Панцы — всего лишь придатки, ростки в ткани ее жизни, настолько обычные, что их невозможно заметить. И все же, поднимаясь по склону к кедровой роще, Тина почти задумывается о том, кто на самом деле этот извивающийся маленький Панцы, и может ли он вообще отличить ложь от правды. Может быть, никто не может. Может быть, и она не может.
Этот ход расследования ни к чему хорошему не приводит, но вот она, в третий раз взбирается на холм — в надежде, что, хотел он того или нет, Панцы говорит правду о карликовых медведях, которые, возможно, все еще где-то прячутся. Она ведет себя ужасно, суетится, является чумой для беглых существ? Возможно, они предпочли исчезнуть. Или, может быть, они сбежали от дразнящих мальчиков или угрожающих мужчин. Или, может быть, их действительно убили. Она, возможно, никогда не узнает.
Однако под рощей кедров недалеко от того места, где у нее состоялась единственная драгоценная встреча с Лолло-лолло и Нери-нери, она находит не пару Ски'иоти, а того мальчика из Пари'иси, того, у которого в мочке уха висит овощная жемчужина. Он сидит на каком-то одеяле, а перед ним на полу лежит открытая книга. Он услышал, как она подошла, ещё до того, как она его увидела.
Его взгляд на неё открытый, насмешливый и одновременно оборонительный.
«Что ты здесь делаешь?» — спрашивает она, уперев руки в бока, словно это её холм.
«Я не думал, что жду тебя, но, возможно, ждал».
«Я Тина».
«Я знаю, кто ты. Зачем ты меня беспокоишь, когда я ускользнула, чтобы спокойно почитать?»
«Я сказала: „Я Тина“. Разве ты не должен сказать мне, кто ты?»
«Разве так не принято?»
Он смеётся. «Если мы следуем сценарию. Я не был уверен, что ты такая».
«Хорошо. Я Париси Тоор. Что ты делаешь вдали от своего священного поста?»
Она не утруждает себя ответом. Она не хочет делиться своими опасениями по поводу гномов-медведей и не хочет давать этому неизвестному, но опасному юноше шанс, пусть и ничтожный, что медведи где-то укрепились. Она не станет раскрывать их тайну. Этот чудак здесь по совпадению, этот менеджер судьбы. «Что ты читаешь?» — спрашивает она, чтобы сменить тему.
«Полемику о классе и статусе, если тебе так уж интересно».
«Ну, у меня нет ни класса, ни статуса, поэтому я не могу комментировать. Что такое полемика?»
«Перегретый спор, который, возможно, и так имеет какой-то смысл, если ты сможешь вытерпеть, читая сквозь огонь его чувств».
Она хотела бы, чтобы он ушел, чтобы она могла встать и крикнуть «привет» в листву. «Есть ли у животных класс и статус?» — спрашивает она, не в силах сдержаться.
«Извини. Я читаю здесь. Тихо. Не провожу дискуссионную группу».
«Жаль». Просто чтобы быть ужасной, просто по какой-то причине, которую она не может определить, она садится на землю. Не на его одеяло, но достаточно близко. «Вот ты где находишься. Я видела, как ты иногда прятался в задней части собрания. Ты ищешь обращения?»
«Нет. Мне это не нужно. И мне это не позволено. Мой дядя и слышать об этом не хочет. Класс и статус. Он канцлер, Париси Менгааль».
«Ну и что? Министр — твой отец. Если ты не готов склониться к святому движению, почему ты продолжаешь появляться?»
«Мне нравится слушать, как ты поешь». Он смотрит прямо на нее, произнося эти слова».
Незаметно и смело; она чуть не вздрагивает от грубой честности. Она не может придумать остроумного ответа. Может быть, он жалеет ее. Он продолжает: «Ты делала это чаще поначалу, но потом, казалось, исчезала на большие промежутки времени утром».
«Я, э-э, посещала некоторые уроки в качестве вольного слушателя. Пока это не развалилось».
«Ты скучаешь по этому. У тебя голодный взгляд».
«Похоже, ты меня изучал. Это немного жутковато, ты знал об этом?»
Он пожимает плечами. «Я тоже голоден. Поэтому я читаю о классе и статусе, а не хожу за дядей по делам совета, это скучно».
Он её возраста, а может, и старше. Трудно сказать. Он знает то, чего она не знает, и он не стесняется её. Возможно, он становится более открытым и раскрепощённым только тогда, когда сбегает от себе подобных. Весь этот класс и статус. Он закуривает сигарету.
Она проводит аналогию со своим отцом, который всю свою трудовую жизнь провёл во влажной глубинке, возможно, более свободен, чем если бы у него был сельский приход в Голубой стране. Есть смысл в том, чтобы выделиться из толпы. Для неё это концептуальный скачок — сравнивать опыт одного человека с опытом другого. У неё кружится голова.
«Расскажи мне что-нибудь о том, что ты читаешь, и еще кое-что о том, что ты об этом думаешь».
Они задерживаются в тени кедров полдня. К тому времени, как она встает, она уже теряет надежду выгнать Ски'иоти из укрытия.
Ее мысли переключаются на договоренность, которую она кое-как заключила с этим мальчиком-мужчиной.
Своего рода неуклюжий, неопределенный контракт, в котором ни один из них точно не знает, кто за что платит и кто что получает. И даже зачем, разве что обсудить это — это первое упражнение, и они оба его успешно выполнили.
Если Тина сможет настоять на том, чтобы у них было свободное время между началом утреннего собрания и его окончанием, то семинар для двух человек соберется здесь, в кедровой роще, на холме, с которого открывается вид на лагуну и ее водные участки, с рисовыми террасами, возвышающимися с одной стороны, и городом-головоломкой Оввелс внизу. Если один из них не сможет справиться, другой не обидится и не будет волноваться. Это единственное условие. Они увидят, что к чему.
И они видят, хотя неизвестно, смогут ли они назвать то, что видят. В течение следующих одного-двух сезонов, хотя времена года в болотистом мире почти не меняются от месяца к месяцу, Тина Тропп и Париси Тоор уединяются здесь. Они работают над всем, чему он может научить, а она может научиться. У него иногда был свой репетитор дома. У него хороший острый ум, и он неплохо объясняет. Она впитывает это.
Она не воспринимает его как личность, а скорее как охотно поддающегося влиянию источника.
Она заставила его помочь ей, потому что он стыдится своей похоти по отношению к ней. Но очень быстро все это исчезает. Она почти не замечает его как фигуру, как мужчину, как мальчика, приближающегося к зрелости. Он — всего лишь удобство.
Лишь позже, когда она вспоминает это время (а такие размышления случаются нечасто, у неё нет времени на размышления), она задаётся вопросом, зачем Парииси Тоор вообще ей помог. Когда сначала, у Унгера Биикса, он, казалось, насмехался над ней, даже испытывал отвращение. Конечно, время от времени любопытство может пересилить отвращение, и, возможно, в этом его игра.
Определённо нет и проблеска романтического интереса, хотя она не может прочитать это тогда или понять позже, оглядываясь назад. Она не была особенно привлекательной. (Ха!) Очаровательной? Забудьте об этом. Она всего лишь никчёмная штучка, негодяйка-учёная, если вообще может называть себя учёной, цепляющаяся за то, чему он может её научить.

Но когда она начинает осознавать смертность по-взрослому — скажем, когда умирает Гингема, — Бастинда понимает, что по закону возрастающей вероятности смерть становится всё более неизбежной с каждым прожитым днём. Чем меньше дней остаётся, тем важнее потратить их с пользой. Взорви что-нибудь, пока тебя не взорвали. Даже если это всего лишь невежество — взорви невежество, взорви его в лицо.
И вот, наконец, она собирает воедино то немногое, что знает об этом мальчике (он ведь не намного старше её), Париси Тооре. Он её не особо интересовал. Она жаждет знаний, словно осиротевший волчонок, который тянется за оставленным молоком, но никогда не станет домашним питомцем.
Когда умираешь от жажды, тебя зовёт молоко, а не рука, которая его наливает.
В отличие от своих коллег-мужчин, Парииси Тоор освобожден от работы ныряльщика за «овощным жемчугом». На самом деле, дело не в том, что он на несколько ступеней выше в социальном плане — «связан с власть имущими». (Хотя это, вероятно, тоже не помешает.) Самое неприятное в том, что он страдает каким-то заболеванием легких. Врач в Оввелсе не может обнаружить никакого звука воздуха в левом легком Тоора, а в правом легком — слишком мало. Все сходятся во мнении, что Тоору осталось недолго жить.
Его освобождают от ныряния, потому что он не может поддерживать достаточный запас воздуха, чтобы быть «компетентным» в этом деле. Ему освобождают от большинства дел, потому что он ближе к концу своей жизни, и он это знает, чем люди вдвое старше него.
И вот, к такому выводу приходит Бастинда, когда позже, наконец, подсчитывает все обстоятельства, встреча Тоора с ней в кедровой роще и рассказ о преимуществах его лучшего образования – это не юношеская влюбленность и не какая-то косвенная попытка соблазнения. Он слишком хорошо воспитан, чтобы проявлять к ней какое-либо влечение или, что более вероятно, какое-либо отвращение. Нет, Париси Тоор хочет чему-то научить Бастинду, чтобы его короткая жизнь принесла миру хоть какую-то компенсацию, когда придет время его покинуть.
Она не смотрит на него. Может быть, она была застенчива, может быть, между ними было небольшое напряжение. Позже она уже не может быть уверена. Какой он?
Она мало что вспомнит. Она вспомнит в мельчайших деталях рысь, которую однажды увидела в мангровом болоте, чем этого детеныша. Его волосы более мягкие, слегка завитые, или тонкие и прямые? Он худее, чем среднестатистический мальчик-болтун? В Оввелсе слишком мало других его сверстников, не с кем его сравнить. Физически он немного неуклюжий, словно какой-то пояс мышц вокруг его грудной клетки негибкий; он поворачивается от талии, а не от плеч. Это, пожалуй, всё, что она может заметить.
Унгер научил Тинду концентрироваться, используя ножницы и линейку, и с точностью языка, которая описывает мир острее, чем когда-либо могла догма её отца. Учителя в этой школе заполняли пробелы, рассеивая туман невежества упражнениями по правильному использованию языка, давая названия понятиям математики. Строя архитектуру.
Париси Тоор отходит от этих подходов. Для юной девушки он каким-то образом умудряется научить её правильной позиции — тому, что то, как ты думаешь о чём-то, влияет на то, что ты можешь об этом знать.
В конце концов, они заговаривают о карликовых медведях. Он заметил, что она любознательна к животному миру, поскольку всё это время оно скрывалось от неё на виду.
Он намекает, что ходили слухи о карликовых медведях, что кто-то говорил, будто они столкнули Ингу в воду, чтобы утопить её, но что на самом деле ски'иоти презирали за разграбление плавучих садов.
Которые являются частной собственностью. Или считаются частной собственностью людьми, которые их построили и ухаживают за ними.
Только слухи. Может быть, ски'иоти в безопасности. Тина замолкает, услышав некоторые последствия анализа То'ора, но как только между Тиной и То'ором открыто обсуждается возможное убийство, она забрасывает эту тему. Невыносимо даже думать об этом. Ски'иоти были здесь, а теперь их нет. Она принимает это. Она будет жить с чувством скорби по этому поводу до конца своего детства, и, вероятно, дольше. Хотя любопытство к выяснению различий между поведением животных и людей — характера — абсолютного качества быть тем или иным — это страсть, которая захватила её, и она никогда её не покинет.
Она не осознаёт, обижен ли сам То'ор на предполагаемое нападение на животных. Она видит лишь, что он указывает на то, что из-за того, что её любопытство к карликовым медведям взяло верх, она узнала о них больше, чем кто-либо другой в Оввелсе. Класс и статус! Возможно, он сожалеет, что произнёс эти слова. Они стали бы шуткой, если бы Тинда была способна на что-то столь же непринуждённое, как подколка.
Ничто из этого не воспринимается так четко, как здесь изложено. Она улавливает больше, чем думает, благодаря его непринужденному, диалогичному стилю. Лишь спустя долгое время после его смерти и ухода из Оввелса она начинает восхищаться его методикой и, следовательно, быть благодарной за его влияние на ее образование.

 Отправлено: 16.02.26 19:19. Заголовок: 52

52


Возможно, из-за изгнания Тины из школы, Инга начинает считать, что она заслуживает большего, чем её старшая сестра. Эта жалкая воровка, Тина, которая так таинственно и подло испортила украденный фарфоровый чайный сервиз. Какая жалость, правда. Младшая сестра, бледная и укоризненная, поджимает губы, что вызывает тревогу, как у хозяйки. Инга ничего не говорит, когда заходит речь о позоре Тины, но её позиция по этому вопросу не вызывает сомнений.
А тема действительно поднимается, потому что теперь появляется намёк на светское внимание, по крайней мере, для Инги. В мире, даже с Лей в качестве сопровождающей, Инга сохраняет своё место и всё больше — равновесие, продвигаясь по коридору из комнаты в комнату, насколько позволяет её владение своим телом. Инга учится сохранять равновесие.

Она стала любимицей девочек-болтунов, которые приходят на рассвете и возвращаются домой как раз к обеду. Они по очереди ухаживают за ней. Является ли Инга проектом класса в рамках общественной благотворительности или просто неуклюжим уродом, который заставляет всех остальных чувствовать себя лучше, Тина не пытается гадать.
Ей все равно. Возможно, рано или поздно Тина сможет заниматься своими интересами и не будет обязана постоянно служить Инге. Тина замечает, что, хотя она завидует продвижению Инги в Оввелсе, она с облегчением отмечает, что ее сестра проявляет признаки того что, иногда, может действовать без поддержки.
Пусть Инга заискивает перед подхалимами. Разве она не является воплощением благочестия, там, с шалью, накинутой на плечи, с невидимыми руками, сложенными на коленях. Ее глаза опущены в скромности и очаровании. Иногда Тинда хочется ударить сестру, чтобы вызвать у неё настоящую реакцию.
Лей Лейлаани встревожена социальным продвижением Инги. С тех пор как её приняли на курс обучения, девушка, в некотором смысле, справляется сама.
Инга даже пытается на час или около того отстранить хозяйку от того, чтобы та служила ей опорой. В результате попытка Лей сделать Фрекса своим вторым мужем и принять на себя бремя его детей как своих собственных терпит неудачу.
Она становится то слаще, то язвительнее, что является признаком отчаяния.
Фрекс почти не замечает этого. Он всё глубже погружается в своё понимание религиозного движения. Он достаёт из своего сундука тома, которые привез из Голубой страны много лет назад. Он выставляет заплесневелые книги на солнце, счищает споры плесени и разламывает страницы. Его завораживают споры о вере и догмах. Он надеется собрать материал, полезный для его паствы. Сейчас их сотни — ну, по крайней мере, полтора сотни. Пожертвований достаточно, чтобы покрыть расходы небольшой семьи.
Не говоря уже о том, что несколько новообращенных часто заглядывают в дом Лей Лейлаани, расположенный на консольной стене, чтобы оставить блюдо из приготовленной рыбы и зеленых фруктов или двойную запеканку из сельдерея.

Лей находит повод обидеться на подарки в виде еды — которые, как она замечает, приносят в основном похотливые вдовы, — но и от такой щедрости она тоже выигрывает. Запасы вдовы невелики. Она рассчитывает стать незаменимой помощницей в семье Троппов, рано или поздно став женой. Ну и что, что Инга учится стоять на собственных ногах; еще есть Панцы, о которой нужно беспокоиться. Лей называет себя стабилизирующей материнской силой. От священника нельзя ожидать, что он будет заботиться о собственном сыне, особенно когда он является Отцом для значительной части города.

О, Лей. Не у всех есть главная роль. Но члены семьи не тратят время на догадки о том, какой может быть ее внутренняя жизнь, а у нас нет времени. Жизнь начинает спешить, не так ли? Лей стоит в стороне, растирая сухие запястья мазью, и удивляется, как ей удается быть вдовой, лишённой собственности, и при этом ещё и второсортной гражданкой в собственном доме. Это всё, что мы о ней узнаем. Она не желает зла; она мало что делает хорошего.
В то время как эти девушки, зелёная аномалия и другая, более приличная, странность, скользят по жизни Оввелса с той приличием, на которое они способны, учитывая обстоятельства.
Няня, конечно, могла бы лучше следить за мальчиком, но у неё есть свои боли и недуги, и она рассказывает о них всем, кто готов слушать. Колени няни, эти колени, на которых в своё время висела бедная покойная Мелена, — это уже старые колени. Няня не может достаточно быстро встать со стула, чтобы остановить Панцы, которая выбегает из комнаты и отправляется на какое-нибудь другое дело.

В результате Панцы всё чаще и чаще пускается в хулиганство.
Его выходки начинают несправедливо бросать тень на хозяйку дома. Лей.
Предполагается, что Лейлаани должна вмешаться. В самом деле, это её долг, если она собирается открывать свои двери чужакам и ненормальным людям. Уважение соседей к Лей начинает колебаться, а затем резко падать. Конечно, здесь нет ничего справедливого. Часто именно самый надёжный государственный служащий оказывается в лучшем положении, чтобы стать козлом отпущения, и на этот раз это Лей.
Однако подумайте об этом с точки зрения Панцы. Его не отправили в школу, по сути. В этом возрасте мальчики-болтуны обычно идут по стопам отца в поля или плавучие сады. Или в ремесла. Сложнее пойти по стопам отца в сомнительное ремесло набожности. Особенно если, будучи жизнерадостным мальчиком, ты не имеешь ни малейшего представления о божественности или об обязанностях, которые божественность налагает на тебя относительно того, как прожить свою жалкую жизнь.
Панцы умоляет разрешить ему пойти на поля с овощными жемчужинами с мальчиками постарше. Ответ Фрекса краток: эти мальчики на четыре года старше Панцы, и он окажется не на своем месте во многих смыслах. Лей пытается выразить это более ласковыми словами, подыгрывая с мальчиком кубиком засахаренного кокоса, и Панцы плюет в нее, в буквальном смысле плюет.
Оставшись без дела и будучи быстрее Няни, мальчик начинает заниматься хулиганством. Ранее Тинда задавалась вопросом, не вырвался ли Панцы в первый день в Оввелсе из лап Няни, не украл ли он что-нибудь у отца и старшей сестры и не бросил ли он камень в окно Унгера. Она бы не удивилась, если бы Панцы это сделал, но она отложила это любопытство. Однако она подозревает Панцы в уничтожении украденного чайного сервиза, которое она намеревалась вернуть рано утром следующего дня, до открытия школы. В этом случае ее собственное первоначальное преступление — кража этих восхитительных предметов — затмило последующий скандал с их уничтожением. Если бы она не принесла сервиз домой к Лей Лейлаани, Панцы нечего было бы ломать.
В любом случае, Панцы избежал наказания. Поскольку никто не обвинил его в разбитии чайного сервиза, он осмелел. Все эти яркие обрывки цветной глазури. Все эти обнаженные розовые швы бисквита, выступающие по краям осколков. Он отправился на поиски других вещей, которые можно разрушить, испортить, разбить. И пойти на больший риск в этом деле.
Сначала это просто опрокидывание кустов болотных томатов сухой веткой дерева.
Краснеющие шары, рассыпающие свои золотистые семена на землю, приводят его в восторг. Он вероятно, слишком молод для какого-либо явного сексуального возбуждения в этом процессе; но видеть, как обтягивающий сосуд вынужден обнажить свою сочную влажную внутреннюю часть, возможно, не всегда маскарад сексуального насилия. Это просто насилие, может быть.
То же самое относится и к яйцам. Они прямо-таки хотят, чтобы их разбили, иначе почему их скорлупа такая хрупкая?

Проблема с помидорами, яйцами, паутиной в том, что они оказывают слишком мало сопротивления. Когда Панцы, с помощью ножа, вынесенного из кухни Лей, умудряется отрезать дыню от стебля, разрубая её на куски, чтобы муравьи могли её облепить, прежде чем какой-нибудь садовник вернется, чтобы спасти отрезки, — это, конечно, более приятно.
Но недостаточно приятно.
Возможно, это просто ещё один вид колдовства, такой, который мог бы совершить даже мальчик.
Портить вещи.
Его отец погружен в размышления. Няня опускается в самое удобное плетеное кресло. Она держит свое шитье на коленях, чтобы притвориться трудолюбивой.
Лей мечется во всё большем отчаянии. Сестры Панцы заняты различными делами за пределами дома Лей. Поэтому Панцы с талантом и точностью, отточенной настолько быстро, что кажется божественной, пускается в хаос. Если Безымянный Бог не хочет, чтобы я ломал защелки в этом козьем загоне, почему мне вообще приходит в голову сделать это? Козы не возражают. Я освободитель, папа.
Хотя ему никогда не нужно об этом говорить. Козы бесчинствуют, уничтожая десятки садов за один день. Никто не видел Панцы на козьем загоне.
Может быть, ворота просто сломались? Нет, полоски коры, изрезанные ножом, свидетельствуют о злых намерениях.
Затем на двух коз, которые забрели достаточно далеко от города, чтобы наслаждаться сельским отдыхом, нападают свирепые хищники, острее ножа Панцы. Мальчик сам натыкается на трупы. Он успевает добежать до центра города и сообщить печальную новость. Никто его не подозревает, никто и не мог бы. Он же ребенок.

И это не отпечатки его зубов на глотках коз.

Может быть, это следы укусов Ски'иоти. Просто размышляю вслух.
Затем следуют другие проявления озорства. Чью-то домашнюю кошку опустили в колодец в ведре. Кошка выжила, но с тех пор стала неприятной собеседницей.
Четыре ярко-желтые птицы каким-то образом попали в сеть, и им вывернули маленькие шеи. Перья приклеили рисовой пастой, чтобы составить слово на стене рисового дома, но никто не может прочитать это слово, так как художник, работающий с кровью, по-видимому, не обладает даром красноречия. Трупы мертвецов, извивающиеся на земле, с поджатыми маленькими когтистыми лапками, говорят сами за себя.
Горожане начинают шептаться громче. Фрекс узнает о волне озорства. Он вставляет в свои проповеди вспышку вандализма, метафору о дьявольской ловкости рук. Затем кто-то врывается в дом Париси Маани, отца Париси Тоора. Портрет Париси, по всем сообщениям, мягкого и доброжелательного главы семейства, сторонника гражданской вежливости, был изуродован ножом. Мягкие глаза мужчины были вырваны, как косточки из вишни.
Это пробуждает в жителях Оввелса подозрение в колдовстве. Чего кому-либо может понадобиться такой целеустремленный вандализм, похищая глаза давно умершей головы одной из правящих семей? Что будет дальше? Кто будет следующим?
А что, если это будет не редкий портрет с глазами, а сами глаза?
В конце концов, вороны съели глаза коз. Кому еще нужны глаза?
Ведьмам нужны глаза, чтобы шпионить; именно поэтому ведьмы и держат ворон.
Лей Лейлаани первой оценивает нарастающую угрозу. К ее чести, она не выгоняет семью Троппов. Вместо этого она видит возможность. Им всем следует уйти, хотя бы на время. «Если мы уйдем, а вандализм продолжится, — говорит она, — это будет доказательством того, что никто в этом доме не несет ответственности».

«А если мы уйдем, и проблемы прекратятся?»
Лей сдерживает рыдания. «Тогда нам лучше не возвращаться».
«О боже», — говорит няня, — «в этом деле нет никакого „мы“, вдова Лей».
«Лейлаани». Использование официального титула, пожалуй, самое жестокое, что няня когда-либо говорила хозяйке. «Ты даже не подумаешь о том, чтобы присоединиться к нам. Они подумают, что мы тебя похитили. В любом случае, сомневаюсь, что Фрекс подумает об уходе. „Ощущение вины. Фрекс?“»
Фрекс не комментирует. Между тем, случаи возмущения продолжаются без перерыва — ничего более ужасного по своей природе, но и тревога не ослабевает. Жители Оввелса редко запирают двери, и большинство их окон закрыты лишь сеткой. Если вообще закрывают. Жители города, как правило, не жадны, поэтому немногие из них хранят ценные вещи. Предметами роскоши в более состоятельных домах являются полосатые полотна ткани, обрамленные и подвешенные или стоящие на складных ширмах. Многие из этих изящных изделий можно найти с одним разрезом, который сморщивается, обнажая глиняную штукатурку или бамбуковые планки сквозь хирургический шрам.
Но у каждого где-то есть горшок с монетами. Мертвые птицы и испорченная капуста — это одно дело; когда деньги начинают исчезать из различных тайников, недовольство становится более публичным. На одном собрании, после того как Тинда усыпила толпу пением, но прежде чем ей удалось исчезнуть для беседы с Париси Тоор, она видит, как меняется настроение.
Когда корзина начинает свой обход за ежедневной монетой, она собирает больше комментариев, чем денег. «Наши деньги уже исчезают», — ворчит одна скупая старушка. «Зачем нам отдавать то, что осталось?» С этим согласны многие. Обычно мирная паства превращается в улей, готовый к роению.

«Завтра мы проведем день размышлений дома», — говорит Фрекс своей пастве.
Он прерывает собрание, не упомянув снова про корзину для пожертвований.
Ударом руки он останавливает Тину в момент, когда она собирается убежать. «Мы идем домой, Бастинда», — резко говорит Фрекс. «Никаких обсуждений. Забери Ингу где бы она не была». Тина не смеет возражать.
Фрекс сильно расстроен. В пансионе Лей и Нянюшка пытаются его успокоить. Ситуацию усугубляет то, что Париси Менгааль, дядя Париси Тоора, решает этим утром лично навестить гнездо Лей. В других обстоятельствах это был бы кульминационный момент в жизни Лей, подтверждающий ее статус видного члена общины. Теперь же это скандал. Лей впускает магистрата, но Фрекс не выходит из другой комнаты, чтобы признать его власть. «Мой зов свыше, а не от вас», — кричит он.
«Я не сомневаюсь, — говорит хорошо одетый чиновник. — Но это я пришел с визитом, а не вышестоящее лицо. Я имею юрисдикцию над гражданами, которые здесь находятся, и также над посетителями. Нам нужно обсудить недавние беспорядки, происходящие в этой общине. Слишком громко звучат голоса».

Неизвестность сообщения пугает. Слова произносятся. Тина могла бы и сама что-нибудь сказать, если бы захотела.
Ее отец не выходит из комнат, которые заняла семья. Он начинает громко молиться, разбрасывая старые плетеные чемоданы и кожаные сундуки, которые были подняты на стропила кладовой Лей.
Класс и статус старейшины Париси здесь не имеют значения, и магистрат уходит в явно скверном настроении.

«Они даже не будут знать, кто они такие без меня», — говорит Фрекс; и «Если они так быстро делают худшие выводы, то какой от меня толк?»
Тина видит, как ее отец борется с пустыми обидами, дрейфуя в тумане, подобном речному наводнению, без ориентиров, без навигационного чутья.
Няня и Лей уходят и идут готовить какое-нибудь блюдо в кладовой. В гостиной Инга тихо плачет, и никто не вытирает ей нос. Тина говорит: «Скажи мне, что делать, чтобы у меня было чем заняться, бесполезно просто стоять здесь».
А Панцы идёт и встаёт в угол спиной к остальным, демонстративно наказывая себя, хотя никто не удосуживается спросить его об этом. Честно говоря, все четверо Троппов хотели бы стоять в четырёх углах комнаты спиной к своим родственникам, игнорируя неизбежное. Но есть ещё работа по упаковке вещей.
Лей силой подбирается к Тине. «Ты удержишь эту семью на плаву», — шепчет она. «Но ты не сможешь сделать это одна. Я помогу. Ты можешь мне доверять. Ты меня достаточно любишь — вот и всё».
«Я не понимаю, о чём ты говоришь. И почему ты мне нравишься? Напомни мне».
«Я из тех, кто не переступает порог, когда видит, что ты идёшь». Лей несколько раз опускает подбородок, вбивая свою мысль в половицы.
«Неужели этого достаточно, чтобы люди нравились? Чтобы они не подняли камень и не бросили его?»
«Ты выражаешься грубо. Я на твоей стороне, Бастинда Тропп».

Тина покачала головой. «Нравиться людям, не нравиться им — я не совсем понимаю, это. Но я думаю, это всё равно не имеет ко мне никакого отношения. Можешь отойти? Ты стоишь на подоле моей юбки».
Лей не двигает ногой. Тина почти жалеет её. Безэмоциональным голосом она говорит: «Как бы я хотела отрезать тебе крылья, чтобы ты могла взлететь сама в лучшую жизнь». Лей, оскорблённая и обиженная, издаёт тихий вздох и уступает.
Фрекс говорит своим детям и няне, что завтра они покинут Оввелс, не сломленные и бесстыдные, в разгар рыночного утра, сквозь толпу. Чтобы доказать отсутствие стыда. Завтра! Тина бросает на пол горсть туалетных принадлежностей, которые она собирала. Она тянется за последней вещью из того, что когда-то было маминым сундуком. Она вытаскивает его, оставляя на дне овальное зеркало, которое мама забрала из Колвен-Граундс много лет назад. «Чтобы оно не разбилось, его нужно чем-нибудь мягким завернуть», — говорит она отцу. «Позаботься о нем сам. Я отнесу этот плащ Унгеру в качестве прощального подарка».
Отец слишком взволнован, чтобы запретить ей, но она видит, как он берет свой собственный молитвенный платок и заворачивает зеркало. Он пока не может с ним расстаться.
«В конце концов, оно окажется в твоей собственности, Бастинда. Оно станет для тебя памятной вещью. Когда-то на нём было лицо твоей матери».
Она спешит с последним рыжеватым предметом одежды. Его назначение неясно, он отделан клочками грязного белого меха и подшит гниющими шелковыми вставками. Поднимаясь по ступеням магазина, она чувствует незнакомую боль, но не пытается задаться вопросом о её характере. Слишком много дел.

«Ах», — говорит Унгер, когда она передает ему вещь. Он ведет себя так, будто она не отсутствовала несколько месяцев, будто её возвращение своевременно и ожидаемо. «Я думаю, это, должно быть, так называемый халат для беременных. Или утренний жакет. Для беременной женщины, которой повезло иметь персонал, заботящийся о её нуждах в последние месяцы. Нечасто встретишь в этом климате, учитывая горностаевые накидки. Немного перебор. Конечно, я могу ошибаться».
«Но вы хотите его? Можете просто взять его», — говорит она. «Похоже, пришло время… наконец-то выследить семью Черепашьего Сердца. Отец… полон решимости заставить нас бежать, прежде чем нас выгонят из города. Они на него набросились. Мы уезжаем утром».
«Не очень хорошо выглядеть, убегать», — говорит Унгер. «Это придает легитимность… обвинениям. Тем не менее, он заботится о своей семье, что я тоже делаю, хотя и гораздо менее драматично. Да, я заберу это у вас. Я даже заплачу вам… за это».
«Мне не нужна никакая плата».
«Вы ее получите. Слушай. Вот что: совет для вас».
Новое оконное стекло установлено, оно овальное, как зеркало ее матери,… хотя и в масштабе на несколько порядков. Ориентация,… в основном вертикальная, наклонена вверх в одной параболической точке. Свет падает на Тину, и… она понимает, что она жалко зеленая. Она стоит там с каменным взглядом. Она ненавидит советы. «Что?» — наконец говорит она, чтобы покончить с этим.
Он облокотился на высокий стул за прилавком, скрестил руки на груди и запрокинул голову назад, рассматривая ее вдоль переносицы и склонов бледных щек. Волосы в ушах нуждаются в подстрижке.
«Недавно я кое-что сделал для народа Париси», — говорит он ей. «Среди них все знают, что их болезненный молодой Тоор восхищается тобой за твою способность учиться».
«Болезненный?» — спрашивает она, прежде чем вспоминает: да, Париси Тоор, как ожидается, проживет недолго.
«Меня не удивляет мнение Париси Тоора. Они подтверждают мои
собственные. Но молодой господин получил более формальное образование, чем я когда-либо, и он впечатлен вашей быстротой, живостью вашего ума. Возможно, ваше отступление из Оввелса не так уж и несвоевременно».
«Мы узнали, что вождь Парииси не так уж и к нам расположен».
«Это все пиар. Он должен показать, что выступает против неизвестного. Не обращайте на него внимания. Будьте внимательны. По правде говоря, Тинда, наше самодовольное общество здесь, в Оввелсе, скоро станет слишком провинциальным для одного из ваших интересов и способностей».
Он видит, что она волнуется, желая уйти, прежде чем это станет слишком личным. «Моя плата за этот сувенир вашей матери? Насколько я знаю, она могла носить его, когда носила вас. В любом случае, это дает вам этот совет».
«Мне нужно идти», — говорит она, готовясь к уходу.
«Именно так. Бастинда Тропп, тебе нужно бросить себе вызов больше, чем ты делала до сих пор. Ты была занята изготовлением маленьких крылышек для фестиваля Се’ент. Тебе предстоит пройти долгий путь, и на отдельной модели крылышек. Ты могла бы сдать вступительный экзамен в один из университетов Шиза. Ты меня слушаешь?
«Шиз — центр образования во всей стране Оз, насколько я слышала. Настоящий город, по сравнению с которым Оввелс — всего лишь городок. К северу от нас, если ехать туда несколько дней. Даже к северу от Изумрудного города. В провинции Гилликин».
О чём ты болтаешь? Мы собираемся искать выживших из «Черепашьего Сердца» и, не знаю, принести им болотные сливы или что-то в этом роде.
«Перестань пытаться быть остроумной и послушай меня. Уговори отца отправить тебя туда. Ты заслуживаешь чего-то большего, чем просто следовать за ним. Да, конечно, теперь ты ребенок, тебе еще нет четырнадцати? Пятнадцати, может быть? Что-то вроде? Я плохо разбираюсь в возрасте, и я вижу, что ты тоже. Но ты изменилась в Оввелсе за время, проведенное здесь. Ты готова начать свою собственную жизнь. Если бы ты все еще работала на меня, я бы тебя уволил, просто чтобы тебе пришлось найти что-то более сложное. Не позволяй своему отцу, этому загадочно хорошему человеку, сдерживать тебя. Твой путь — не его путь, и его путь — не твой. Ты это понимаешь»?
«Ты сошел с ума, — говорит она, — он бы мне никогда не позволил».
«Тогда не спрашивай его. Просто сделай это сама».
«Повторюсь еще раз: ты сошел с ума».
«Ну что ж, - говорит он, отворачиваясь от нее, заправляя утренний пиджак и с головой погружаясь в работу, - кого это волнует, если ты уже нашла свое».

 Отправлено: 17.02.26 16:54. Заголовок: 53

53


Ей следовало бы вернуться, учитывая такое состояние дома. Но прежде чем повернуться к дому Лей Лейлаани, Тина пробирается к лагуне, затем срезает путь, пробираясь через орошаемые участки на дальнюю сторону. Она спешит вверх по склону. Там, где обычно она переходила от одного укрытия к другому, среди зарослей бамбука и гигантского папоротника, сегодня она выбирает кратчайший путь, открытый для всех, к кедровой роще, которая служила ей личным кабинетом.
Ее и Париси Тоор.
Правильным было бы, если бы Тоор ждал ее, как обычно. Но возможно, его дядя узнал о тайном уроке и запретил Тоору присутствовать. На холме нет никакого утешения. Никакого. Тина кружится на ветру, поднимаясь над водой, раскинув руки
по обе стороны, словно вращающееся семя болотного клена. Крылатые семена, способные летать на ветру. Сможет ли она сделать себе пару крыльев, сможет ли она найти… найти что? Подняться достаточно высоко, чтобы увидеть мир, увидеть, куда ушли Нери-нери и Лолло-лолло? Увидеть, где прячется То’ор, и позвать его, хотя бы для того, чтобы попрощаться? У нее нет крыльев, чтобы летать, нет подъемной силы — только амбиции.
Гимнастика отчаянного кружения, она размывает все; у нее кружится голова. Жизнь сводится к набору краев, проносящихся мимо цветными лентами. Слезы… приходят, и она позволяет им течь, и боль… помогает.
Когда она останавливается, Тина осознает новое чувство изоляции. Пейзаж, распутавшийся в размытые полосы цвета, снова собрался воедино. Теперь он кажется стеклянным шаром. Она не заглядывает в него, чтобы увидеть будущее или… прошлое. Она внутри, она та, кто заперта внутри мира. Она понимает это впервые. От ветвей кедра над ней до рисовых террас, сельскохозяйственных угодий, гудящего улья Оввелсов, болот, рек и джунглей, из которых семья вышла и куда скоро вернется:
Это ее тюрьма. С высокой синей крышкой, небом и глубоким отражающим дном, водой лагуны.
Пойманная внутри мира и внутри себя: двойная тюрьма. Возможно, она никогда не сможет сбежать.
Осознав это глубоко, возможно, это первая экзистенциальная мысль, которую она когда-либо сформулировала для себя, она понимает, что нет смысла ждать, пока чувства пройдут. Следующая задача жизни — жить с этими чувствами. Работать, затем, над следующим смелым поступком.
Вернувшись домой, она загоняет отца в угол в его молитвенной келье.
Она говорит тихим голосом. «Ты всерьез не собираешься взять Лей Лейлаани с собой, когда мы пойдем завтра?» — спрашивает она его.
Она задается вопросом, не пьян ли он. Он действительно пьян. Мягко говоря, измучен. Его глаза покрыты липкими пятнами и покраснением. Он не может заставить себя выразить свои аргументы словами.
«Послушай, — говорит она. — Если Лей уйдёт с нами, её соплеменники из Оввелса… придут к выводу, что она была частью проблемы. Она никогда не сможет вернуться. Это… это её дом; мы — не её дом. Ради неё мы должны уйти, не сказав ей об этом. Это правильно. Мы не можем лишить её чувства безопасности».
Фрекс не настолько встревожен, чтобы не заметить эту неискренность. Тина, обеспокоенная… тем, что лучше всего сделать? Он поднимает бровь и проводит рукой с грязными… ногтями по бороде.
«Она может подумать, что ей место с нами», — продолжает Тина. «Ты можешь даже так подумать. Но она так не думает. Она совершенно не справляется с Панцы. Лучше всего незаметно уйти утром, до того, как она проснется. Она спит очень крепко, как ты знаешь. Иначе мы бы завтракали время от времени. Мы будем вставать до рассвета. Это единственный раз, когда Панцы будет вести себя хорошо. Он не хочет, чтобы она была фальшивой матерью, так же как и никто другой».
«Она хорошая женщина», — безнадежно говорит Фрекс.
«Если ты позволишь ей пойти с нами, ты отнимешь у нее ее доброту, потому что она хороша только в глазах соседей».
«Ты жестока и недоброжелательна, Бастинда. У тебя нет причин к ней ревновать».
«Ты бы был несчастен, если бы украл у нее доброе имя в обмен на… ее компанию. Хотя она всегда может сдать свой дом другим жильцам после того, как мы уедем. Она умеет отстаивать свои интересы».
… ... Они долго смотрят друг на друга, но ни один из них не может отвести взгляд.
Хозяйка тихонько похрапывает за полуоткрытой дверью, когда Фрекс оставляет последний предмет, когда-то принадлежавший Мелене, — расшитый брошью кошелек, в который он кладет небольшую пачку купюр в качестве последнего платежа. Он не замечает, как Панцы оборачивается назад и кладет половину денег в карман.
Крыши наклоняются и мерцают, поднимаясь над морем лагунного пара.
Фрекс и Инга не оборачиваются, чтобы в последний раз взглянуть на Оввелс. Слишком горды.
Однако Панцы и Тина оборачиваются. Тина не может разглядеть дом Лей, только скопление деревьев, которые обозначают ее район. Панцы ругается. Тина держит его за руку. Няня идет с удивительной энергией, вновь обретя целеустремленность теперь, когда Лей Лейлаани больше нет.
Непривычное чувство семейной цели и дружелюбия. «Я знаю, что это сделал ты», — говорит Инга Панцы, когда их отец уже достаточно далеко отошел, чтобы его не было слышно.
«…»
«Что я сделал?» — смелый и насмешливый ответ Панцы.
«Разбил этот фарфоровый чайный сервиз», — говорит Инга. Тина отводит взгляд.
«Нет, это сделала ты», — говорит Панцы. «Ты заколдовал его, перебросив через перила, потому что разозлился, что не могла сама поднять чашку».
«Я бы никогда так не поступила», — говорит Инга, — «и моя главная моральная сила в том, что я тоже не лгу. Парадокс: у меня может и нет рук, но я вооружена правдой».
«О, пожалуйста», — бормочет Тина.

«Даже если бы это сделал я», — говорит Панцы, — «ты, вероятно, заколдовала меня, чтобы я это сделал. Ты не можешь отрицать это. Даже если не помнишь. Ты могла заколдовать меня во сне». Высокомерный мальчишка загнал свою сестру в угол. Она кусает нижнюю губу, пока не пойдёт кровь, и няне приходится подойти и вытереть ей подбородок. «Если бы я не должна была любить тебя, я бы тебя ненавидела», — говорит Инга Панцы.
«Жаль», — весело отвечает он. Он отвлекся от мысли, что, возможно, совершил и все остальные мелкие преступления, и бежит вприпрыжку вперед по тропе, свободный, как сам грех.

 Отправлено: 17.02.26 16:54. Заголовок: 54

54

Но оказалось сложнее, чем они предполагали, следовать подсказкам, которые Тааби, мастер-стеклодув, написал для них на обратной стороне квитанции Унгера. Представьте себе паука, пытающегося описать, какая радиальная нить ему только что досталась, чтобы заполучить насекомое на завтрак возле вихря паутины. Та же проблема.
Семья ищет участок реки с необычайно густыми мангровыми зарослями, нависающим над ней. Но безымянные разветвленные реки в основном свободны от постоянных поселений и почти идентичны. Только милость судьбы приведет их к родственникам Черепашьего Сердца. Или нет.
Тем не менее, они продолжают свой путь, на лодках из коры и пешком, в муссонные дожди и в редкие сухие пыльные дни. И они спрашивают совета у всех, кого встречают, и иногда следуют ему.
Это непросто. Во-первых, имя Черепашье Сердце является переводом Челоона, поэтому слишком много вариантов его происхождения. В грибовидных взаимоотношениях маленьких деревушек и сезонных поселений постоянно появляются люди с именами, какими-то вроде Стах Челоона, или Сердце Черепахи, или Челоона Гоа, Черепаший Пульс. У Троппов есть лишь предположение; карты у них нет.
По мере того, как недели сменяются месяцами, а месяцы тянутся, и Фрекс возвращается к своей более трудной жизни странствующего проповедника, они обнаруживают, что более эффективный вопрос не о Черепашьем Сердце или Стах Челоона, а вот что: помнит ли кто-нибудь вообще пропавшего молодого человека, красивого молодого человека, который был одновременно стеклодувом и пророком? Того, кто поднял тревогу по поводу шахтеров, добывающих рубины и спускающихся из Изумрудного города? Который уехал, чтобы выразить протест и подать петицию о прекращении деятельности?
Поскольку Болтуны в целом такие самодовольные, по сравнению, во всяком случае, с целеустремленными жителями Голубой страны, тип личности Черепашьего Сердца выделяется в местной памяти больше, чем его имя. Некоторые из старейших членов общины мудро кивают. Но он всегда кажется из другого клана, который переехал, на север или, может быть, на юг. Поскольку у Фрекса нет других амбиций, кроме как проповедовать до самой смерти, а его семье ничего не остается, кроме как оставаться с ним, их странствия удручающе случайны. Может быть, они в конце концов найдут кого-нибудь, кто знал Черепашьего Сердца, и тогда Фрекс попросит прощения за убийство пророка на площади Колвен-Граунд, много лет назад. А может, и нет. Тем временем они выполняют работу Безымянного Бога. Возможно, эта погоня за призраком – божественный план. И им просто следует замолчать и перестать жаловаться на это.
Так могло бы продолжаться всю оставшуюся жизнь Тинды, если бы не один день, в знойный день, когда кишмя кишат мошки, группа миссионеров, отправляются в очередную миссию, идут пешком в новый анклав, и вдруг раздается знакомый голос. Их имена произносятся лениво: «Кошачий Спанж и Божественный Фрексиспар. И этот клочок папоротника, выросший до жерди, — сама Тинда-Фабала-Фэй!» Из тени занавески из бусин, за которой она сидела на корточках, защищенная от кусающих насекомых, выглядывает их бывшая хитрая кухарка. Сама немного пьяная.
Должно быть, в те дни она была очень молода, думает Тина, потому что сейчас она едва ли выглядит на средний возраст. Несколько морщин на лбу и вокруг ее запоминающихся губ. Ее бедра стали шире, но осанка осталась почти такой же, и эта энергия — или ее отсутствие — возвращает воспоминания, которые Тина не может вспомнить.
Но эти ощущения невидимых воспоминаний, о, они действительно сильны; она чувствует, что ее поднимает что-то невидимое.
Возможно, это противоядие от ее прозрения одиночества в кедровой роще. Для нее это впервые: воссоединение.
«Инга-Инга, идет, как святая дева. Чудеса случаются. А это маленький принц, все хорошо», — говорит Бузи о Панцы, оглядывая его с ног до головы.
«Я думала, тебя утопят за то, что ты доставил своей матери неприятности».
«Видимо, нет», — говорит Панцы, подняв подбородок. Он не знает, кто такая Бузи, но он может распознать опасный тон близости.
«Пока я живу и дышу, - говорит Фрекс, не испытывая особой радости по поводу этого случая. - Ты нам очень поможешь. - Няня вытирает лоб и отгоняет насекомых. - Во-первых, ты можешь сказать нам, в какой части Голубой страны мы на самом деле находимся».
- «О, у этого места нет названия, слишком уродливое, - говорит Бузи. Но это какое-то место примерно между Оввелсом и Кхойром. Может быть, ближе к Кхойру. Сверните в ту сторону, а с другой стороны вы попадете на обширные солончаковые поля и белую дикую пшеницу. Ты все еще разыскиваешь родственников того, кого прикончили твои родственники со стороны мужа? Родственников Черепашьего сердца».
«Да, - говорит Фрекс. Или Стах Чело'она, как мы слышали, это называется. Или что-то в этом роде».
«Что ж, вы обратились по адресу, - говорит Бузи. Они появились здесь совсем недавно. По крайней мере, я думаю, что это они».
— Ты знала? И могла нам сказать?
— Я не знала, куда вы идете после того, как я вас оставляю. Бузи уже не так легко пугается, как раньше, когда работала поваром. — К тому же, я совсем про вас забыла.
Семья ставит единственную палатку. Они привыкли к тесноте, поэтому рады, что няня соглашается переночевать в маленькой хижине Бузи. Дети хотят присоединиться к ней, просто для разнообразия, но Бузи категорически против. «У вас у всех болезни, которые мне не нужны», — заявляет она. Хотя она не хочет вдаваться в подробности, Тина предполагает, что Бузи имеет в виду родимые пятна, которые видны у сестер и, вероятно, скрыты где-то в капризной душе Панцы, которая постоянно создает проблемы. За простым ужином, который подает Бузи, они обсуждают стратегии — судя по всему, это что-то вроде острого рагу из грязи. Клан, который они ищут, — если это действительно те люди, — разбивает лагерь примерно в часе пути к северу отсюда, в направлении соляных полей, но не так далеко. Если они не собрались и не ушли, предупреждает их Бузи. Никто нигде не задерживается надолго, если только не живет в таком месте, как Оввелс или Кхойре, где здания прочнее палаток и слишком много хлопот, чтобы их переместить. Тем не менее, Бузи поведет семью миссионеров туда, будет ждать их и поведет обратно. Но они могут остаться у ее дома только еще на одну ночь, потому что она не хочет заслужить репутацию укрывателя ведьм.
«Опять? Что это за ведьмовщина?» — говорит Фрекс. «Новая отвратительная тревога. Мы — благочестивые люди, которые преклоняются перед Безымянным Богом».
«Ты не можешь увидеть своего бога, даже имени ему дать не можешь», — говорит Бузи. «Так как же узнать, в какую сторону кланяться? Я никогда этого не понимала».
«Некоторые из нас неравнодушны к Лурлине, королеве фей», — настаивает Няня.
«Чепуха и чушь», — говорит Фрекс.
Тем не менее, Тина считает, что в этой домашней вражде есть что-то дружелюбное. Тина скучает по Унгеру, и она почти признается, что скучает по Париси Тоор, поэтому столкнуться с Бузи посреди нигде — это приятная случайность. И что Бузи все еще неприятная! Какое странное утешение. Фрекс даже позволяет Панцы выпить небольшой бокал вина из речного винограда, думая, что это его первый опыт с таким вином.
Они поднимают тост за прошлое и за будущее. Няня тихонько напевает гимн Лурлине, и на этот раз Фрекс не заставляет ее замолчать. Все они уплывают на плотах сна в состоянии, которое максимально приближается к тому, что можно назвать счастьем, насколько Тина когда-либо осмеливалась думать.
За одну ночь, конечно, мир постепенно возвращается к своей обычной раздражительности.
Спокойствие — лишь мимолетный гость, и при внимательном рассмотрении оно растворяется, застенчивое, как призрак.

 Отправлено: 17.02.26 16:55. Заголовок: 55

55


Сначала встаёт вопрос, кто присоединится к Бузи в экспедиции. Конец близок: попросить прощения за то, как Фрекс и Мелена, задерживая Черепашье Сердце в его поисках, могли подвергнуть его опасности. Фрекс — главный истец в этой кампании. Но кто же ещё? Панцы слишком груб, слишком непредсказуем, чтобы брать его с собой, а также чтобы оставлять. «Я возьму на себя эту обязанность, — театрально говорит Няня, — как всегда, это было моим бременем». Она рада, что её отпустили.
Фрекс хочет, чтобы Инга присоединилась к делегации. Сначала девушка соглашается. Но когда Няня достаёт туфли Инги и опускается на колени, чтобы надеть их ей на ноги, первая туфля роняет на землю блестящего бежевого скорпиона. Вторая туфля делает то же самое. Испугавшись этого, Инга меняет своё решение. Покорная девушка отказывается подчиниться. (Она тоже взрослеет.)
«Всё это знак», — настаивает она. «Безымянный Бог послал двух священных отравленных посланников, чтобы показать мне, что мой путь с тобой рискован, возможно, смертелен».
«Смертелен для тебя или для всех нас?» — невинно размышляет Тина. «Это имеет некоторое значение».
«Я не собираюсь выставлять напоказ свои недостатки», — продолжает Инга. «Отец, если ты виноват в том, что устроил так, что Черепашье Сердце оказался в нужном месте в нужное время для своей собственной смерти, это твоя проблема. Я не собираюсь разгуливать, выпрашивая сочувствие, чтобы тебя отпустили. Я не буду надевать эти чертовы отравленные туфли. Иди без меня».
В её настроении — ярость убежденности и… такая ясность. «Я не воспитывал тебя такой авторитетной», — бормочет её отец, но отступает. «Ну, ты можешь помочь няне и присмотреть за Панцы».
«Она мне не начальница», — говорит Панцы, который в свои восемь лет — словно петарда, все более взрывоопасная. Фрекс дает Панцы пощечину.
«Я знаю, ты взволнован, но это неуместно, правда», — тихо говорит няня.
«Возьми себя в руки, сэр».
Они отправляются из безымянной деревушки по тропинке, заросшей с обеих сторон водорослями. Бузи, Фрекс и Тина. Она знает, почему ее включили в эту компанию. Мелена мертва, а Тина — старшая дочь священника. Ее задача — стоять за ним в такой момент. Негласное обязательство старшего ребенка.
Тропа ведет через однообразный молодой лес, низкий, кустарниковый и влажный. Бузи замечает, что эта часть Розовой страны была осушена инженерами Изумрудного Города. К настоящему времени минеральный пласт рубина истощен, оставив после себя обломки плантаций жемчуга. Рыба и водоплавающие птицы, от которых зависят мигрирующие Болтуны, исчезли, и они возвращаются но медленно. «О, — говорит Бузи, рассказывая эту историю своим ленивым тоном, — но уровень грунтовых вод, конечно же, упал, и что же появляется из истощающегося берега реки, как не труп того старого перку'унти?»
Поначалу никто не понимает, о чем она говорит. Тина забыла, а Фрекс почти не присутствовал в то давнее утро столкновения с вооруженными людьми Болтунов.
Но Бузи продолжает: «И подумать только, из всех людей, Бузи нашла его! Обычные грызуны и насекомые не осмелились его тронуть. Так что это целый законсервированный труп». «А как далеко это было?» — равнодушно спрашивает Фрекс.
Бузи поднимает бровь. «Ты всё ещё немного похож на гриб. Ты не узнаёшь, где находишься? Это старый берег реки. Там, где ты спал прошлой ночью, ты разбил лагерь двенадцать лет назад или около того. Сейчас мы идём вдоль старого русла реки. Впереди вода снова освежилась, там, где были построены дамбы и насыпи, чтобы её сдержать. Но теперь ты идёшь по призраку воды». И Тина понимает, что это правда. Тропа идёт по склону, и по обеим сторонам от них, спотыкаясь, сгущается старый, дикий лес.
Фрекс бормочет: «Я очень надеюсь, что сегодня нас больше не будут донимать крокодилы».
«Они вымерли на время», — говорит Бузи, но весело добавляет: «Если твой безымянный бог достаточно силён, может быть, он вернёт их к жизни через твоё искупление».
Они продолжают идти в молчании, которое становится всё более злобным и всё более желанным, чем дольше оно длится.

На своего рода паромной пристани трое мужчин сидят на корточках, бросают кости и курят. Они встают, когда подходит Бузи. Она обращается к одному из них как к Ти’имиту и представляет его миссионерам как своего мужа. Фрекс не подает никаких признаков того, что когда-либо встречал его раньше. Ти’имит отвечает ей безразличием.
Осторожность с обеих сторон. Бузи запугивает Ти’имита, чтобы тот оставил игру в случайность и повел их вниз по реке, которая здесь мелкая и медленно течет. «Заросли мангровых деревьев», — говорит она Ти’имиту.
«Плот», — говорит Тина, бледнея — насколько это вообще возможно. «Даже не лодка с бортами?»
«Ах, да, ты боишься мокрого. Но этот плот высоко сидит на воде».
«Недостаточно высоко», — говорит Тина. Она отказывается подняться на борт, пока он так низко сидит. Фрекс настаивает. Итак, подносят табурет, и Тина может усесться на него, ставя туфли на перекладину. Маленькие струйки речной воды омывают доски, извиваясь волнами. Задерживая дыхание и мысленно строя математические конструкции, Тине удается выдержать.
Путешествие по воде недолгое, наверное, меньше получаса. Довольно скоро их доставляют на другой берег, где в защитных зарослях мангровых деревьев есть достаточно большой пролом, чтобы высадить плот на берег. «Крокодрилос, он так занят», — сказал Бузи, махнув рукой на фрактально сложную сеть корней и стеблей. «Умно. Он маскируется под мангровые заросли, пока не приплывет ужин».
Ти’имит остается с плотом, пока остальные идут вглубь суши пешком. Фрекс начинает беспокоиться. «Ты же не хочешь сказать, что этот клан Черепашьего Сердца был здесь все это время, когда я начал свое служение в Розовой стране, и ты даже не сказала об этом?»
Бузи пожимает плечами. «Нет, конечно, нет. Наши люди переезжают, они разбивают лагерь, они покидают лагерь, они снова разбивают лагерь. Рубиновые воры всех сбивают с толку. Этот клан, который мы приезжаем, здесь всего год. Я имею в виду, в этот раз; они уже бывали здесь раньше».
Вверх по склону, вдоль мелового уступа, через рощу вялых на вид молодых дубов, а затем вниз в небольшое поселение палаток, возведенных на бамбуковых платформах, расположенных примерно в четырех футах от земли. «Земля все еще сердится», — говорит Бузи. «Иногда она просто заливается старой водой, чтобы дать о себе знать. Чем выше уровень, тем лучше».
Бузи просит их подождать, пока она организует знакомство. Когда она возвращается, она выглядит немного пьяной. Ее длинный лоб стал более румяным. «Я не знаю, как это работает, — говорит она, — но тот, кто помнит Черепашье Сердце, будь то вы или кто-то другой, вас увидит. Ненадолго. Вы принесли дань уважения?»
«О, — говорит Фрекс. — Что он сделает, если мы не подумли о подарке?»
«Вождь — женщина. Чалотиин. Выходите вперед, вы оба». Бузи ведет Фрекса и Тину на поляну за палатками. Там собралась небольшая группа. Мужчины, вызванные со своих дел, стоят полукругом позади женщины примерно возраста Фрекса. Она сидит на складном стуле с ножками в форме буквы Х.
Видимо, Чалотиин. Женщина с нервным выражением лица. Её волосы выглядят неестественно чёрными, хотя на лице видны следы времени и трагедии. Она держит в одной руке белый фарфоровый предмет. Тинде требуется некоторое время, чтобы узнать в нём череп маленькой обезьянки. Если бы она вернулась в Оввелс, она бы измеряла его, чтобы определить, какие у него крылья.
Матриарх приглашает гостей подойти. Бузи стоит в стороне, готовая перевести, если потребуется. Но после всех этих лет в стране Болтунов, Фрекс и Тинда вместе довольно хорошо справляются с диалектами.

«Объясните», — говорит Чалотиин, в её голосе едва слышно что-то, кроме подозрения.
«Бастинда», — говорит её отец. «Ты пой первой. Это может быть нашей данью уважения».
И вот зелёная девушка выходит вперёд, что ещё ей остаётся делать, после всего этого времени, — для чего ещё она здесь, кроме как помочь отцу выкупить прощение? Фрекс не может определить священную мелодию, и Бастинда закрывает глаза и дает волю своему голосу, поначалу боясь зайти слишком далеко. Она импровизирует. Вытягивает мелизматическую петлю безмолвной мелодии, сосредоточенной вокруг основной ноты. Медленно растягивает ее вверх и вниз по гамме. Ее протяжные гласные, не связанные с согласными, кажутся неуверенными. Она подает мелодическую просьбу этой иссохшей, пожилой королеве болота от имени своей семьи, и, возможно, всего мира. Что может кто-либо сделать, кроме как просить о прощении?
Фрекс, возможно, поражен инстинктами своей дочери, но он не оказывает никакого сопротивления. Он смотрит на Тинду с благодарностью, но она этого не знает, потому что закрывает глаза, когда мелодия уносится вдаль.
Когда она доводит произвольное движение до шепотного завершения, ни высокой, ни низкой ноты, просто так, она опускает руки вдоль тела. Она опускает глаза и слышит, как отец бойко излагает свою просьбу, словно догадываясь, что Чалотиин не потерпит витиеватой риторики. Но Чалотиин перебивает его и обращается к Бастинде. «Пение предназначено только для наших предков», — говорит эффектная женщина.
«Кто ваши предки?»
Тина указывает на Фрекса. «Мой отец — седьмой сын седьмого сына».

«Я имею в виду не его». Чалотиин поджимает верхнюю губу — первый признак того, что эта беседа может не принести Фрексу прощения. «Я имею в виду ваших предков. Откуда у вас этот инстинкт?»
«Ну». Тина не смотрит на отца, опасаясь, как сильно он может обидеться на внимание, уделяемое его дочери, а не ему самому. «Полагаю, тогда моя мать? Которая умерла семь или восемь лет назад».
«Начало», — говорит Чалотиин. «Но предки уходят корнями в далекое прошлое. Мы дорожим ими и одновременно настороженно к ним относимся. Они — сплетенная из бисера сеть, которая собрала наши души и вывела нас к свету. У вас странное происхождение».
«Мой отец — священник в юнионистской вере…»
«Я говорю не об этом человеке». Чалотиин звучит раздраженно. «То, что вы пели, — это похоронная песня по землям болтунов? По всем нам? Вы вызываете у нас тоску, но мы не понимаем, почему именно». Теперь она звучит скорбно, как будто Тинда пришла с плохими новостями. «Я провидица, — продолжает Чалотиин, — как и многие члены моей семьи. Это у нас в крови и дыхании. Тот, кого вы называете Черепашьим Сердцем, а мы — Челоона Стах, был пророком. И стеклодувом. Да, я знала его. Нежный и легкомысленный, но он видел угрозы и провокации. Он предупреждал нас. Давным-давно он отправился к империалистам, чтобы сказать их военным, чтобы они прекратили посылать войска на строительство этой дороги из желтых ступеней. Чтобы они прекратили осушать болота ради застывшей крови земли под нами. Он ушел и никогда не вернулся, и разрушение земли продолжается до сих пор. Нас вытесняют с болот за Кхойром, нас заставляют скитаться в поисках пропитания дальше, чем это легко осуществить».
Она оставила тему талантов и странностей Бастинды, за что девушка благодарна. Тинда отступает на шаг назад и протягивает широко раскрытую ладонь своему отцу.

«У меня есть новости о вашем соплеменнике», — говорит Фрекс. Когда Чалотиин пытается его перебить, он продолжает: «Нет, я буду услышан, мадам Провидица. Я отчасти виноват в том, что случилось с Черепашьим Сердцем. Ваш пророк покинул Страну Болтунов и забрёл в Страну Голубой страны. Полагаю, потому что дом Выдающихся Владык там ближе, чем двор Изумрудного Города. По пути Черепашье Сердце остановился подкрепиться в нашем отдаленном форпосте. Моем и моей жены. Каменный коттедж. Меня в то время не было дома. Моя жена приютила его, и они подружились. Когда я вернулся с работы, я тоже приютил его. Мы дорожили им как членом нашей семьи».
Тинда украдкой бросает взгляд на Чалотиин. Вождь выглядит так, будто считает рассказы о привязанности пустой тратой времени и не заслуживающими доверия. Но, по крайней мере, теперь она слушает брата Фрексиспара, богобоязненного.
«Наше внимание задержало Черепашье Сердце с его миссией», — заключает Фрекс.
«Если бы мы были менее очарованы им, если бы моя жена просто накормила его и отправила дальше, если бы я не был очарован его чужеземной мистикой, он мог бы прибыть туда, куда направлялся, в более подходящее время. Было лишь невезением, что потребовалось человеческое жертвоприношение — крестьянский ответ на засуху и семейный ответ на решения, принятые мной и моей женой. Но вот он. Он появился. Неудачное время. И поэтому его убили. И я частично виноват. С тех пор я спотыкаясь иду по жизни, пытаясь исправить, пытаясь донести весть о Безымянном Боге до вашего народа…»
Чалотиин сыт этим по горло. Не оглядываясь по сторонам. Она открывает и закрывает свободную руку. Слуга подходит и незаметно передает ей посох из речного тростника, высотой, возможно, восемь футов. Чалотиин кивает Фрексу вперед.
Он подчиняется, опускаясь на одно колено, как перед королевской особой. С уверенностью в своем боге он держит подбородок высоко, а лоб откинут назад. Прежде чем Тинда успевает возразить, Чалотиин смахивает тростник на лицо отца, размазывая кровь по коже. Кровь стекает струйками. «Мы не увядаем, мы не увядаем», — спокойно говорит она, словно заключая сделку с речным торговцем. Что, возможно, она и делает. «И не ради Черепашьего Сердца. Что сделано, то сделано. Найди утешение где-нибудь в другом месте, не у нас. Уходи отсюда. Держись подальше отсюда». Она бросает гневный взгляд на Бузи, и бывший повар, кажется, ошеломлена. «Ты запятнана своей связью с этими чудовищами. Позор тебе». Но она взмахнула тростью в воздухе в сторону Тины, не как кнутом, а как указкой. «Кроме нее. Проводи ее в безопасное место, куда она направляется дальше».
Фрекс падает на четвереньки, кровь в глазах. Его видимые раны заживут, но шрам позора под ними останется. Чалотиин встает и уходит, жуя кусочек болотной сливы, который кто-то дал ей, возможно, чтобы освежить вкусовые рецепторы после такой ярости.